Мечтала: «Принц! И замок золотой,
И сад не сад, а бархат расписной,
Верблюды царственно шагают по холмам…
Я в райском облаке парю к его рукам!»

Сначала принц устал сиять короной,
И замок тут же стал панельной зоной,
Не сад волшебный, а герани на окне,
Не рай, а быт на кухне как во сне.

Один верблюд остался от мечтаний,
Моих желаний и переживаний.
Храпит, плюёт и просит борщ варить.
И с кораблём пустыни жизнь прожить...

Сказала жаба принцу: «Поскорей целуй -
Принцессой дивной стану, не тоскуй.
Лишь только губ моих коснёшься ты -
Женою стану - сбудутся мечты...»

Я целовал… и в лоб, и в перепонки,
В холодный нос, в зелёные лапчонки,
В ту влажную, в пупырышках, спину…
Принцессы нет, я жабу взял в жену.

Сменил я тактику, не глядя на погоду,
Целуя жабу в попу, в грудь и в морду
На кухне, в ванной, у дверей, в гостях…
Увы, принцессы нет, а жаба на сносях.

И вот итог: живу на дне болотном,
Где муж по паспорту с женою стал животным.
И сказка врёт: чем больше целовать,
Тем дольше с жабой век свой коротать.

Мы все приходим в этот мир с мечтой
О замках, розах и любви святой,
Но жизнь, мудра и даже иронична,
Меняет жизни декорации привычно.

Нам кажется: вот-вот - и волшебство
Развеет быт, подарит торжество.
Но сказки нет, и замки оседают,
Верблюды с жабами увы не исчезают.

И в этом главный, скрытый поворот:
Не сказка врёт, а тот, кто сказку ждёт.
Верблюд не принц, но он живой и тёплый,
А жаба хоть жена, и опыт горький,
Но в ней есть ток, есть влажное дыханье,
И вечности шершавое касанье.

Мы целовать должны не ради чуда,
Не в ожидании дворца, садов, верблюда,
А ради тех, кто рядом, навсегда -
Верблюда, жабу и совместные года.

Ведь счастье не в дворце и не в короне,
А в том, кого ты гладишь на ладони,
Когда закат сгущается в окне,
И ты - не в сказке, но и не во сне...

Песню на этот и другие стихи
можно прослушать на " Поэмбуке"

В лесной глуши, где мох седой
Ковром ложился под сосной,
Где сухостой сплошной стеной
И где не воздух, а настой,
Стоит старинная изба
Из брёвен, есть ещё труба
Из кирпичей, стоит давно
Крыльцо и старое окно.

В ней жил старик. Ни борода,
Ни посох не были тогда
Приметой возраста, казалось,
Он был таким, сказать осталось
Вам про глаза, что как угли,
Что под золой гореть могли.
Он знахарь был и знайте други
Лечил людей, зверей недуги.
Над печкой, рядышком с трубой,
Сушились травы: Зверобой,
Ромашка с липовой корой.
В печи готовился настой
Из первоцветов и корней,
Что собраны среди теней,
В лесу, когда все люди спят
В своих кроватях и сопят.

Старинных книг он не читал,
Он этот мир сам познавал
Среди цветов и их сплетений.
Он просто знал язык растений,
Что лес ему всегда шептал,
Где он о многом узнавал
Не вопреки, не супротив,
Как знает сын отца мотив.
Лопух ему шептал о почве,
Крапива - о чужой войне,
Ромашка - о девичьем слове,
Что слёзы прячет в тишине.
И подорожник у дороги,
Склоняясь низко, словно мог
Поведать, чьи ступали ноги,
И чей прервался жизни срок.

Однажды воин, весь в металле,
Привёз мальчишку, тело в жаре,
Укус гадюки прямо в ногу.
Слетелись птицы на дорогу,
Кричали люди старцу: «Поздно!»
Старик, лишь брови сдвинув грозно,
Сказал толпе, что слёзы льёт:
«Покуда бьётся - то живёт».
Он тёр нефрит, мешал настой,
Повязки с едкою смолой,
Клал на раскатанную грудь,
Шептал, не позволяя дуть
Ветра́м, что тихо крались с поля.
Семь дней прошло, ушла неволя,
И мальчик сел среди лучей.
Отец пролил из слёз ручей.

Была ещё одна - жена,
Чей муж ушёл (с ним тишина)
В морскую даль и не вернулся.
У ней на шее жилой вздулся
Большой волдырь, и с ним беда.
Она пришла сюда тогда,
Когда спасения не ждали,
Когда душа огнём в пожаре.
Старик повёл её к ручью,
Сказал: «Я беды излечу,
Лишь ты от горя отрекись,
За жизнь свою опять возьмись
Своей ослабшею душой,
Чтоб исцелиться, песни пой.
Любви ты песню сочини,
О муже пусть она звучит.
О том, как парус над волной,
Тогда душе найдёшь покой».
Она запела, с ней ручей,
И стало небо горячей.
В душе покой, болезнь прошла,
И опухоль на нет сошла.

В ночи, когда в печи зола,
Где стыла вечная скала.
А сам он? Был ли одинок,
Когда ходил на бугорок?
Глядеть на звёздное шитьё,
Вселенной. И ему чутьё
Шептало: здесь он нужен сам
Себе, как память всем словам,
Хранящим силу древних слов
Из глубины заветных снов:
То волк хромой, то журавель,
Он принимал их в колыбель
Из мха и листьев под стволом
И птиц со сломанным крылом.
И звери знали: он не бог,
А просто тот, кто перемог
И страх, и смерть в самом себе,
И потому в любой судьбе
Он слышит пульс живых начал,
Что Бог всем людям завещал...
P.S.
Скрипит крыльцо, смыкая вежды,
И нет печали, есть надежды.
Землянкой пахнет и дождём,
Тем и стоит избушка-дом.
И где-то в мареве печном
Сверчок выводит: «Всё путём...»
А над осокою речной
Плывет туман, храня покой...

Покуда в мире длится спор
Меж правдой и пустою тенью,
Звучит в душе вопрос-укор:
Где Небеса и в чём Спасенье?

Невидимы для тех, кто спит,
Кто мерит мир своею мерой,
Но кто познал и боль и стыд,
Покаявшись, наполнен верой.

Не та, что бронзой на фасаде,
Не та, что корчит «я - герой».
Она смирение во взгляде,
Который честен пред собой.

Когда никто не рукоплещет,
И зеркала темны, как ночь,
Она гадает не о вещи
А лишь о том, кому помочь.

Способна к свету прорасти.
Поверить в то, что ты - не слепок
Чужих ошибок и страстей,
Где ты душой и духом крепок.

Не здание из догм и правил,
Не торг с невидимым Судьёй…
Ты в Нём - как рыба, что застала
Прибой на суше золотой.

И вдруг - волна, и ты воскрес
В родной стихии без границы.
Где вера есть не свод чудес -
Прикосновение десницы,

Того, Кто ближе, чем дыханье,
Чем мысль чужая или стих,
Не Он молчит - молчим мы сами,
Оглохли от забот людских.

Поверить в Бога - значит внять
Его Божественному слогу,
Отдаться, падать, доверять
Не плану своему, а Богу.

Сказать: «Я - ветвь, а Ты - лоза,
Я - глина, Ты - горшечник вечный.
Мои вопросы, как гроза,
Смирятся тишиной конечной...»

Приходит в гости не по приглашенью,
Без стука входит в жизненный чертог,
В квартиру, дом, в бунгало тихой тенью,
Где каждый ей заплатит свой оброк.

Она не смотрит на чины и злато,
На блеск мечей и силу юных рук.
Пред ней равны и нищий и богатый,
Одетый в бархат царь и бедный шут.

Живущим предназначена граница,
Предел земной, закатный, роковой.
Спешит листва отжившая кружиться,
Пред тем, как скоро ляжет под ногой.

Смерть неизбежна. Это не угроза,
Не прихоть зла, не хаоса каприз.
Она как горькая, целительная доза,
Лекарство есть, а может быть карниз,

С которого шагнуть придется в Вечность,
Оставив плоть, как сброшенный хитон.
И в этот миг земная быстротечность
Спадёт, как пелена, пройдёт, как сон.

Но не конец она, а только переход,
Не умирание, а таинство рожденья.
Зерно посеянное вскоре прорастёт,
Сперва умрёт, потом преображенье.

Что наша жизнь? Она тюремный свод,
Где свет не проникает через стёкла,
Где дух томится, глядя в небосвод,
Пока земная оболочка блёкла

От слёз и пота, от дождей и бед.
Смерть - это миг, когда темница рухнет,
Когда в глаза ударит Вечный Свет
И на земле светильник ваш потухнет.

Смерть - это дверь, не мрачная стена,
Не яма, а распахнутые крылья.
Живущим всем без исключения дана
Как избавление от зла и от насилья.

Мы все - ростки, что тянутся к теплу,
К иной весне, к нездешнему чертогу.
Кто верит в Бога, не идёт во тьму,
А возвращается домой обратно к Богу.

Не бойтесь же последнего порога,
Не плачьте о сошедших в этот путь.
Земная завершилась их дорога,
Дано им, наконец, усвоить суть.

Что за чертой, где меркнут все кумиры,
Где золото и власть - пустая тень,
Творит Господь всё новое доныне,
Там Божий Свет, а с ним и Божий день.

Там нет болезней, старости и страха,
Там вместо веры - виденье в лицо.
Земная жизнь - лишь временная плаха,
Пред тем, как дух возьмет свое кольцо,

Венчальное кольцо соединенья
С Тем, Кто есть Путь, и Истина, и Свет.
Смерть - это завершение паденья,
Начало жизни там, где смерти нет...

Где жаркий воздух густ и зол,
И мир, шуршащий как пергамент,
Царь Соломон к глазам поднёс
Кольцо, в нём надписей орнамент.
Не сардоникс, не хризолит
Сияли в нём три разных грани,
И буквы те, что Вечный Жид
Царю оставил в назиданье.

Сжимает сердце суета,
Как змей обвил гнездо орлицы.
Пылают царские уста,
Не спят в покоях и царицы.
Звенит кимвал, поёт псалом,
И враг бежит давно с дороги...
Но царь стоит с пустым челом,
Вновь обойдя свои чертоги.
Я - царь? Ты - раб? Сегодня плоть
Ликует снова в знойной неге.
Но завтра скажут: «Всё пройдёт»
В покоях царских и в ночлеге.
Взгляни на перстень: в толще лет
Горит глагол для всех единый.
Твоя печаль, твой пышный след -
Лишь только пена над пучиной.
Умолкнет плач, пройдёт беда,
Иссякнет скоро боль потери,
Уйдёт под землю, как вода,
Закрыв собою горя двери.
Всё словно дым, и всё - мираж,
И в полдень, может, станет тенью.
Вся жизнь твоя и твой кураж -
Всё будет предано забвенью...

Но если светел небосвод,
И счастье льётся прямо в жилы,
Где каждый миг, как сладкий плод,
И не втыкают в сердце вилы,
Ты, сжав холодное кольцо,
Вглядись в его огонь без дрожи:
И в нём любви твоё лицо
Исчезнет тоже с коркой кожи.
Прервётся смех, уснёт восторг,
Друзья уйдут, они не вечны.
Никто не вечен, каждый - торг
Устроил с вечностью беспечный.
«И это» - слышишь? - «тоже» прах,
Лишь только миг до эпилога.
Не удержать его в руках
В закате том, где нету Бога.

Но третий выкован глагол
На грани внутренней, незримой,
Глухой границе двух краёв,
Никем нигде непроходимой.
Ты думал: сбросил, схоронил,
Развеял, сжёг мосты до тени?
Но шрам, что в юности добыл,
Зудит опять на старой вене.
Всё слово лжи, любой удар,
Слеза, упавшая в ладонь,
Всё длится, словно долгий пар,
И душу плавит, как огонь.
Ничто не кануло во тьму,
Ничто не стало прахом, пылью.
А всё вошло в души тюрьму,
Где прошлое не стало былью.
Твой каждый вздох и каждый грех,
Поступок дня и полуночный -
Сложится даже горький смех,
В сосуд замкнётся самый прочный.
В тебе живёт убитый зверь,
И даже дамы плач бесплодной.
Всё сущее оно лишь «дверь»,
Ведущая в проход исходный,
В поток, где времени черёд
Завязан туго в кольцах дыма.
Всё длится. Всё навек растёт.
И всё умрёт неотвратимо.

Царь Соломон ронял кольцо,
Смеясь и плача раз за разом.
Морщиной прорезал лицо,
Смешав безумие с экстазом.
Оно каталось по коврам,
Сверкая резью сердца жгучей:
«Проходит всё» - для гордых драм,
И «Всё пройдёт» - для чёрной тучи.
Но если боль грызёт у стойл,
Где спит твоя душа босая, -
Читай губами третий слой,
Где Вечность есть. Она, спасая,
Тебе диктует: «Не пройдёт
Ни прах, ни тлен и не разруха».
Для мира - ужас бытия,
Но в этом также сила духа.
Вся жизнь - свечение в кольце,
Где надпись жалит сердце мудро:
«Ты - странник в собственном лице,
Не забывай про ночь и утро...
В котором, если Бога нет,
И сам в себе и бог, и свет,
То ждёт тебя погибель злая,
Лишь в этом истина простая...»

Опять постель бела, как снег,
И тишина звенит в квартире.
Замедлив времени забег,
И нет соблазнов в этом мире.
Ни шёпота, ни жарких рук,
Ни тел сплетённых в жаркой дрёме.
Лишь одиночества паук
Плетёт узор в дверном проёме.
Врачи твердят: «Поберегись!
Здесь стресс, невроз, иммунитет…»
Гормоны шепчут: «Оглянись!»
Я оглянулся - секса нет...

Исчез, растаяв, словно дым,
Пропал, как льготы и зарплаты.
Желанье сделалось дурным,
Ушли амуры во солдаты
С фронтов любовных прямиком
В диванный плен, к экранам синим.
Кино, компьютер, телефон,
Где секс не стал необходимым,
Здесь виртуальный хоровод
Чужих страстей, чужого блуда,
Ну а в реале - бутерброд
И остывающее блюдо.

«Ну как же так? - спросил я вслух. -
Ведь были ж искры, были взгляды!»
Но секс ко мне стал нем и глух,
Он перешёл в разряд награды.
Он как валюта - вверх и вниз,
То есть, то просто дефицит.
Сегодня секса «нету», «плиз»,
А завтра, может, прилетит
Посылкой счастья от Амура,
Курьером в дверь - звонок и вот…
Но тишина есть факт суровый.
Секс - дефицит, как кислород.

Сограждане! Крепите дух!
Без паники и без истерик.
Когда в ушах любовный звук
Сменяет пенье канареек,
И вместо ласк - сухой закон
Для радостей и для влечений,
Журчит и пахнет самогон
Иных, возвышенных стремлений.
Переключитесь на труды:
Пилите, стройте, сочиняйте,
Копайте грядки до звезды,
Стихи и притчи создавайте!

Всем кризисам. Даёшь творенье!
Когда интимный гаснет свет,
Спасенье - в самоутвержденье.
Ведь в нём ограничений нет.
И помните: пройдёт и это,
Как дождь, как снег, как карантин.
Вдруг прилетит к тебе комета
Гормонов, но опять один
Ночной порыв, закат в постели,
Рассвет, и фраза в лоб: «Остынь».
Пока же майся сам при теле
Один лежи среди простынь.

Секс не исчез навек, запомни,
Он взял тайм-аут, закрылся в сейф.
Сожми в кулак себя и помни,
Вперёд в атаку и не дрейфь.
Рецепт простой: давай держись,
За воздух, замыслы и планы.
Вся наша жизнь - сплошной стриптиз
Перед судьбой, всё без обмана.
Раз нету секса - что ж, держись,
За юмор, разум и терпенье.
Прорвёт плотину эта жизнь,
Наступит страсти наводненье.
А чтоб не сдуло с двух опор,
Копи ресурсы, веру, силы.
Секс - это завтра. Здесь топор,
Пила, ножовка, грабли, вилы.

Держитесь! Люди, стих готов.
Раз нету секса - будем выше.
Из всех возможных катастроф
Отсутствие телесной ниши -
Не приговор, а есть антракт,
Возможность вырасти без грядок.
Так пусть в мозгах цветёт аншлаг,
Пока в постели беспорядок.
Держитесь, други. Близок час,
Когда усталое либидо
Вдруг всколыхнёт, накроет нас
И станет любо, а не стыдно.
Ну, чтож, опять продолжим битву
С собой и с миром. Мы - бойцы
Эпохи воздержанья смирной.
Пишите прозу как юнцы,
Любуйтесь телом если чистый
В вечернем зеркале. И пусть
Звучит наш лозунг неказистый:
Где «Секса нет. Но я держусь!...»
P.S.
Секс, как и мёд очень странный предмет
Если он есть, то его тут же нет...
(Винипух неизданное)

В начале было Слово, но не свет,
Лишь тишина, застывшая в зените.
Молчит пространство, и надежды нет?
Ответьте мне скорее, не молчите.
Стучится в сердце ледяная весть,
Но разум строит стену отрицаний:
«Что Бога в этом мире нет! Я есть,
А Он - основа сказочных преданий.

Я откажусь смотреть в лицо беде,
Я зажмуряю очи, словно в детстве.
Я был вчера, и завтра, и везде,
И от себя мне никуда не деться».
Так бабочка, приколота к подушке,
Твердит себе, что всё ещё летает,
И первый лёд на треснувшем стекле
Рисунком райских кущей возникает.

Но тишина взрывается огнём!
Внутри не дух, а лава та, что плавит.
«За что? - кричу, - Ты не ответил днём?
Какое право Ты имел оставить?
Я венчан был любовью, как венцом,
Я собирал по капле благодать,
Я был Тебе доверчивым птенцом -
А Ты позволил жизнь мою сломать!

Кто виноват? Скажи! Я назову
Врага Твоих и собственных селений!
Звезду ль винить, или мою судьбу,
Или святых, упавших на колени?»
Так плавится от ярости металл,
Так сталь куётся в кузне до листа,
Так Савл, ставший Павлом, церковь гнал,
Кто говорил, что он есть друг Христа.

Когда утихнет буря, хитрый ум
Начнет чинить разбитые скрижали.
«Я всё исправлю», - мысль терзает ум,
«Допишем то, что мы не дописали».
Торг ни о чём. Пришелец-тишина
Уже не враг, а будничная участь.
И вязкая, густая глубина
Сменяет гнев, и в ней я тихо мучась

Где нету сил молиться и грешить,
Усталость входит в мозг и в жилы.
Как научиться в этой теме жить?
Как заново собрать остаток силы?
Я осознал: здесь не кричат, а ждут,
Когда последней капли свет прольётся,
Когда в золе угасший уголёк
Безропотно в последний раз забьётся.

...Но странно: на пределе темноты,
Когда душа почти устала биться,
Я чувствую - растут внутри цветы,
Где новая откроется страница.
И если вновь накатят эти волны -
Депрессии, принятий, отрицаний, гнева, торга,
Я вспомню: это просто времена,
Ступени в Небо, до порога Бога...

И станет вдруг прекрасно и легко,
В душе покой закончено творенье,
И Тот кто мне казался далеко,
Теперь во мне, и с Богом возрожденье...

Песню на этот и другие стихи
можно прослушать на “Поэмбуке”

Не надо плакать, милая, не надо,
Пусть слёзы высохнут, как высохла роса.
Твоя улыбка - это высшая награда -
Смотреть в твои лучистые глаза.

Сотри слезинки нежною рукою,
Взгляни на небо - там плывут ветра.
Я всё на свете для тебя устрою,
Лишь не печалься, милая, с утра.

Пусть за окошком дождик барабанит
И тучи серые нависли полосой -
Твоя любовь меня хранит и манит,
Как в тучах лучик солнышка косой.

Ты для меня - весна и воскресенье,
Твой тихий голос лечит, словно мед.
Любое горе, все мои сомненья
Растают вмиг, когда в тебе живет

Тот светлый ангел, что внутри сияет,
Даря тепло и разгоняя тьму.
Пусть этот мир порою обижает,
Не позволяй печаль воздать ему.

Ты так прекрасна, и не властны годы
С рассветом нежным иль ночной порой.
Мы доплывём сквозь бури и невзгоды
До берегов, где властвует покой.

Не надо плакать, девочка родная,
Твоя печаль пронзает мне нутро.
Я без тебя - как лодка без причала,
Как музыкант, забывший ремесло.

Прижмись ко мне, позволь тебя укутать
В объятья крепкие, уткнись в моё плечо.
Судьбу непросто нам с тобой распутать,
Но вместе нам всегда всё нипочём.

Твой смех - как колокольчик серебристый,
Он будит счастье в отзвуках квартир.
Твой образ светлый, дивный, чистый,
Ты для меня одна на целый мир.

Не надо плакать, милая, не надо,
Пусть слёзы высохнут, как высохла роса.
Твоя любовь - вот высшая награда,
Твои счастливые, любимые глаза...

Зачем, когда приходит гнев,
мы позволяем звуку крепнуть?
Зачем, от ярости вспотев,
словами бьём, чтоб сердцу треснуть?
Зачем кричим, теряя суть,
забыв, что рядом те же плечи?
Господь, смотря на эту муть,
однажды тихо так ответил:

«Когда кричат, и ссора зла,
сердца - на дальних берегах.
Меж ними пропасть пролегла,
не перейти на двух ногах.
И чтоб над пропастью той речь
могла пробиться, долететь,
должна она почти как меч
звенеть и ранить, и греметь.
Кричит не голос - крик сама
дистанция что меж сердцами.
Чем больше дом внутри-тюрьма,
тем громче мы кричим устами...»

Стих навеян происходящим
в Верховной Раде Украины ;)

Есть профессия - Родиной торговать,
С непростым в этой жизни подходом.
Научились страну продавать,
Называя распил «доходом».
Здесь не нужен станок и кирка',
Скажет вам непростой человек:
«Откати мне с бюджета куска,
Чтобы денег хватило на век».

Пятый год воюет народ,
Там где «Грады» рисуют закат.
Пятый год в окопе живёт,
И сражается в нём же солдат.
Он бы плюнул в лицо конечно,
Толстой гниде что присосалась,
Той которой на премии срочно
Разделить милиардик осталось

Но сжимается время в пружину,
И святая придёт расплата.
Те, кто Родину чтут и Отчизну,
Не простят никогда казнокрада.
Ведь устами солдатской вдовы,
И обугленной детской игрушки,
Возвращаются старые сны -
За измену берут не подушки.

Потому и хрипит матерясь,
Задвигая затвор до упора,
Кто не в силах стерпеть эту мразь,
Наживную болезнь и позора.
Им бы выстоять и отряхнувшись,
Да с корнями повыдрать гнилое,
Чтобы честно, по-русски, проснувшись,
Строить небо уже голубое...

P.S.
Хотя нет, я ошибся чутка
Милиардиков было два...

В миру из века в век идёт война
С народом, с миром, или с плотью бренной.
Повсюду смерть царит, победа не видна,
Метание никчёмной жизни тленной.

Здесь не болит в атаке голова,
Когда ты бьёшься ради подлой мести,
Не устаёшь в защите ценностей греха
Лавиной стрел из ложно-сладкой лести.
Во имя гордости, которой трон - позор,
Во имя злата, что сверкает лживо,
Ведём мы с миром вечный разговор
На языке его насилья и наживы.

Мир - не деревья, реки и поля,
Не горные хребты и не озёра,
А то, зачем спит матушка Земля, -
Дыханье Бога, тихое, в котором…
Мы все живём. Но стал нам тесен дух,
Тесны границы вечности скрижалей.
Лукавый, подлый наш житейский дух
Ведёт нас в ад, к началу всех печалей.

Мы объявили Небу, что оно
Не в счёт, что нам достаточно лишь тлена.
Но миру мало - смотрит он в окно
И ждёт в свои объятия для плена.
Мы бьём стекло, ещё крушим гранит,
Пытаясь взять божественную крепость.
Наш командир - лукавый, грех манит,
А главный приз - духовная нелепость.

Мы победили? Некого любить.
Пожары совести дотла сжигают веки.
В войне с добром нельзя ни полюбить,
Ни сохранить последний след надежды.
Скорее сбрось с себя оковы мести
Ведь ты воюешь с тенью на стене,
С собой, закованным в доспехи ложной чести.
А враг - он только отражение в душе.

Где нет границ, там затихает бой,
Там сталь клинка становится рекою.
И человек встаёт перед собой,
Не разделённый надвое войною.
Остановись, безумный человек,
Познай себя, своё предназначенье.
Закончи бесконечный в жизни бег
К мечте, к обрыву, к смерти, без прощенья.

Который год уже идёт война? Ответь:
Не с братом, не с врагом, а с целым светом…
Но стоит лишь однажды захотеть,
Чтоб поле брани стало Божьим Светом...

Я видел ночь, что рассекла рассудок,
Где у последней, стёртой в пыль черты
Рождался мир без времени, без суток.
Мой проводник, без тени, без мечты,
Возник из мглы, где даже света нет,
Сказал: «Смотри и не солги, всем ты.
Здесь Ад, и тьма, и безнадёги свет».
И мы вошли в чертоги темноты,
Где каждый новый круг, кольцо из мук
Людей, в агонии тянущих лес из рук.

Круг первый - Лимб, на нашу жизнь похожий,
Печалью льётся над пожухлою травой.
Здесь души тех, кто жизнью жил хорошей,
Но не познал Крещения водой.
Их разум ясен, страсти их остыли,
Надежды нет, она, как дальний звон,
Умолкла в этой призрачной идиллии.
Здесь вечность вызывает сердца стон.

Вот круг второй - он Сладострастием зовётся,
Ревёт, как буря, вечности метаньем,
Рабами похоти вперёд без сна несётся.
Здесь дух и плоть становятся терзаньем.
Прикованные к плотскому томленью,
Летят без рук, без пристани, без слов,
Целуя воздух, вопреки сомненью
За тот огонь, что был превыше снов.

Чревоугодие - оно есть третий круг.
Здесь души под чудовищным дождём,
Он хлещет смрадной жижею вокруг,
Они в грязи лежат, забыв о всём мирском.
Трёхглавый Цербер с ядовитым взглядом
Дерёт их кожу, рвёт им животы,
И воют псы над этим смрадным адом.
Здесь те, кто в жизни стал рабом еды,
Вино и яства, плоти ублаженье, -
Теперь мешки прогнившей пустоты,
Чей вечный голод - самоуниженье
И смрадный вкус еды до тошноты.

Здесь Расточительность и Алчность - круг четвёртый,
Они - две стороны одной монеты.
Кто был при жизни ни живой, ни мёртвый,
На них здесь кожи нет, и все они раздеты.
Земные блага, злато, звон монет -
Всё стало тяжестью теперь и вечно давит.
Ни добрым, ни худым спасенья нет,
И даже ада жар то золото не плавит.

Круг пятый - Гнев, кипит в зловонном Стиксе,
В воде, как в жиже, чёрной, как смола,
Друг друга рвут зубами и когтями
Все, в ком обида яростью жила.
Одни вопят, другие - под волнами,
Захлёбываясь, песнь поют свою.
Их гнев, волна - мазутное цунами,
Стеною встало, словно полк в бою.

Шестой круг - богоборцы и еретики,
Что жизнь боролись со своим Творцом,
Внушая ложь всем правде вопреки
И не раскаявшись перед своим концом.
Они познали лживый яд страстей,
Их пламя, словно маска для лица,
Горят, замкнувшись в гордости своей,
Без срока давности, без вечного конца.

Насилие - оно седьмой круг ада,
Лежит за поясом из пара и огня.
Всем бившим в спину - этот круг награда,
Кто пролил кровь невинную, шутя.
Они здесь варятся в котле неугасимом,
Насилие собой здесь замыкает путь
В тройной петле страдания и жути,
Чтоб не могли страдальцы отдохнуть.

Обман и ложь - уже восьмой круг ада,
В нём буйство бесов, драйв и вечный движ.
Здесь жарят грешников, и всем чертям услада,
В миру обманывал, а здесь, в аду, вопишь.
Течёт вода здесь нечистот ручьём,
Мошенники в дерьме по нос стоят,
Сперва горят огнём, и вновь живьём,
Захлёбываясь, ждут чтоб вновь страдать.

Последний круг, девятый, - в нём Предатели.
Весь мир сковало льдом среди страстей,
Той ненависти от проклятий матери
Тем, кто предал их смерти сыновей.
Здесь, в ледяной могиле, без движенья,
Лежат, на них прозрачный саркофаг.
Предательство - духовное крушенье,
Здесь Бога нет, лишь холод, тьма и мрак.

Любовь - вот свет, не знающий преград,
Прощенье словно мост над бездной вечной.
Кто это понял, тот пришёл назад
Из тьмы, чтоб жить надеждой бесконечной.
Мой проводник, без тени, без лица,
Исчез во тьме, откуда нет возврата.
Я вынес истину: пройдя с ним до конца
Господь мой, Бог мой - Он моя отрада...

В краю, где вишни лепестки
Кружат над гладью древних вод,
Где путь меча и путь строки
Слагают мудрости оплот,
Жил старый воин, с бородой,
Ещё и лысый, но клинка
Удар по-прежнему стальной
Рука вздымала в облака.

Ученики, склонив главу,
Ловили каждый жест и слог.
Он говорил им про траву,
Что побеждает камень в срок.
Про то, как дух важнее тел,
Что гнев - он словно буйный ветер.
Он обучал их среди дел
Искать покой и быть, как вечер,
Что тихо гасит солнца жар,
Не возмущаясь темнотой.
Но как-то раз прервал пожар
Тот строгий, мирный их покой.

Явился в школу молодой,
Прославленный в округе воин
Не силой, а своей бедой -
Был ядом ярости наполнен.
Простая тактика была,
Как ржа, грызущая железо:
Он оскорблял, и тут же мгла
В умах врагов, оставив место,
Где ярость гневом застилала
Рассудок. Он умел прочесть
В глазах, он видел, и немало,
Туман ошибок. Выпад... смерть -
И враг пронзён своим же гневом.
Так побеждал он всех подряд,
Питаясь собственным посевом,
Побед выстраивая ряд.

Ворвавшись в сад, где шёл урок,
Он крикнул дерзкие слова,
Понося' мудрость, и клинок
Чтоб старца дрогнула глава'.
Он оскорблял его отца,
Высказывал позор и страх,
Но не меняло черт лица
Спокойствие в живых глазах.

Мудрец ученье продолжал
О равновесии меча,
Как будто гость не угражал,
А просто ветер, сгоряча
Влетел в расписанную дверь.
Он продолжал. И ученик
Застыл. Злодей, увидев свет,
Опять издал свой гневный крик,
Но тщетно. Тишина в ответ.
И в третий раз, сильней стократ,
Он бросил яд. Но мудрый дед
Лишь улыбнулся, будто рад
Дождём умыться и привет.
Боец, чья ярость не нашла
Ни русла, ни пути, туда
Вернулась, где и возросла.

Скомкал он гнев, как горсть травы,
И вышел прочь, и был он зол,
Оставив после головы
Свой пораженья ореол.
Когда же смолк шагов каскад,
Один из юных вопросил:
- Учитель, почему свой взгляд
Ты опускал, копил ли сил?
Ведь ты же мог его сразить,
За оскорбленье отомстив!
Зачем позволил уходить
Ему, наш род вовсю хулив'?

Старик ответил: - Был ли дар
Тебе преподнесён сейчас?
Вражды бессмысленной пожар,
Плевок души, что весь погас?
Стрела, летящая в тебя,
Разит, когда ты принял бой.
Непринятая же, скорбя,
Летит обратно в мир чужой.
Здесь зависть, ненависть и стыд,
Обида, оскорблений крик -
Пока твой дух их не хранит
В груди, как принятый родник,
До той поры они в руках
Несут собою страшный груз.
Тот воин утонул в слезах...
Бессилья, - но не я. Я пуст
Для желчи, пущенной в меня.
Она вернулась к господину.
Не принимай чужого дня,
И ночь останется лавиной
В чужих пределах. Ты же чист,
Как отражение в пруду.
Вот меч, что острый и лучист,
Но не для мести я кладу
На пояс свой его металл,
А чтобы этот мир беречь.
Не поднимал на крик, молчал
В бою непобедимый меч...

В чертогах, где не светит свет,
Где Бог не дышит тыщи лет,
Созвал Князь Тьмы своих бесят,
Как стадо злобных поросят.
Призвал он тех, что души ждут,
Что сеют плевел, лгут и жнут.
Когда собрались все в покой,
Он, воздух разорвав рукой,
Речь возгласил, возвысив глас,
Губительный земной приказ:

«Сыны погибели своей,
Внимайте мудрости моей,
Чтоб человечий жалкий род
Не увидал Небесный свод.
В их души вложено добро,
Но наше с вами ремесло -
Размыть, сточить и ослепить,
Чтоб им о Небе позабыть.
На семь замков запрёт их грех,
Семь стрел греха острее всех.
Я каждой стрелке дам зарок,
Чтоб всяк из вас увлечь ей смог.

Вот Гордость - ей губите сами,
Богатством, славой и шелками.
Твердите им: „Ты выше всех,
Твой ум - венец, а ты - успех.
Не преклоняй колен своих,
Не слушай мудрых и святых.
Ты сам себе и царь, и бог,
Сравни - вокруг лишь пыль и смог“.
Пока глядится в зеркала,
Душа погибла, истекла.

И Зависть есть, туман болотный.
Шепчите тем, кто с виду плотный:
„Сосед богат, сосед любим,
А ты за что так нелюбим?
Смотри, как весел нечестивец,
А ты - отверженный паршивец.
Возненавидь чужой покой,
Иссохни жёлтою тоской.
Где зависть точит, словно ржа,
Там благодати ни шиша“.

Вот Гнев-стрела начало ярости,
Лишён раздумий, полон старости
Обид, себе надуманных угроз.
Учите их: ломай всем нос,
Ответь ударом на слова,
Сотри в муку, как жернова.
Пусть разум плавится в огне,
Пусть брат на брата на войне,
Опять идут и снова всё крушат,
И примирятся больше не спешат.

Четвёртая Унынием зовётся,
Над миром дымкой тихой вьётся.
Она - сверчок, поющий им в ночи:
„Молчи, страдалец, не ворчи,
Не выходи на свет из дома,
Лежи, как прелая солома.
Вся радость - призрак и беда.
Всё тщетно, словно талая вода“.
Кто внял ему - тот мёртв живьём,
Забытый Богом и Его огнём.

Вот Алчность - пятая стрела,
Погибель им, а нам хвала
С изнанкой ржавчины и дыр.
Внушайте людям: целый мир
У ног твоих лежать обязан,
Сам по себе ничем не связан.
Всё захвати, сожми в кулак,
Чтоб друг от голода иссяк.
Душа скупого - мой сундук,
Где место только для разлук.

Чревоугодие - есть брюхо,
Слепое, алчное, без слуха.
Шепчите: „Ешь ещё, и пей, и спи,
Пускай душа скучает на цепи.
Утроба - вот твой главный бог,
Пред ней любой умолкнет вздох“.
Живот разбухнет, ум заснёт,
Дух в жирной луже не живёт.
Кто чреву раб - тот раб навек,
Небес не сыщет человек.

Стрела седьмая - Похоть, страсти,
Что манит в огненные снасти.
Твердите им: „Любовь - лишь миг,
Лишь тела судорожный вскрик.
Срывай цветы, не зная уз,
Вкушай любой запретный груз.
И позабудь, глупец, о том,
Что похоть мы зовём грехом“.
Где плоть царит, там Дух Святой
Покинул дом - ответ простой.

И поднял Сатана бокал,
Где яд семи грехов пылал:
«Смешайте в душах этот яд,
Чтоб стал смертельным, словно ад.
Пусть Гордость борется с собой,
Унынье, Зависть вводят в бой,
Гнев жарит Похоть, Чрево жжёт -
И всяк из них ко мне придёт.
Трудитесь, чада, на земле,
И чтоб никто в предсмертной мгле
Не крикнул: „Господи, прости!“,
А пал, запутавшись в сети».

И поднялся нечистый рой,
На землю хлынув мглой сырой,
Чтоб души у людей украсть,
Вливая в жилы эту страсть.
А ты, читающий порой,
Вглядись: не занят ли собой?
Не вводишь ли ты в свой покой
Семь страшных демонов порой?
Открой глаза, припомни свет,
Которым каждый был согрет,
И смой с души, пока не ночь,
Грехи, стараясь превозмочь.
Ведь тьма - лишь зеркало для глаз,
Не видящих, что Свет в свой час
Любую бездну победит,
Где милость Божия царит...

«Народ достоин власти той,
Что терпит молча над собой», -
Так говорил мудрец седой,
Взирая строго в мир людской.
И в этом слове - не укор,
А истины суровый взор.

Взгляни: когда река бурлит
И берега легко дробит -
То берега из ила, глины,
А не из камня-исполина.
Так и правитель: он не Бог,
Он - отраженье всех тревог,
Пороков, страхов и надежд,
Народной массы из невежд.
Он - зеркало, он - только тень,
Которую рождает день.

Но кто во власть помог подняться?
И кто позволил разрастаться
До беззаконья, до цепей?
Не кучка ли немых людей,
Предпочитая страх борьбе,
Избрав безвластие в судьбе?
Не сами ль, прячась по углам,
Шептали: «Нам не нужно драм,
Пусть грабят нас, но тишина
Ведь тоже очень нам нужна...».

О, как удобно обвинять
Ту власть, что стала управлять,
Забыв одно: они портрет
Всех обвинителей, их свет.
Когда в народе спесь и лесть,
В верхах родится злая месть.
Когда в сердцах продажных торг,
То и правитель тоже смог,
Где совесть стынет. И тогда
Народ безмолвствует года,
Терпя поборы, словно вол, -
От власти всякий произвол,
Он сам куёт себе ярмо,
Сказав бездействием: «Дерьмо».

И не спасает бунт и крик,
Когда опять грядущий миг
Несёт всё ту же немоту.
Свободу совести - мечту
Лелеять, плача с горя пить,
Не делать выбор и влачить
Свой крест один по сути сам.
Но если ты приник к весам,
Где взвешен страх дороже прав,
Где ты, достоинство поправ,
Смиренно терпишь «ради благ»,
Ты сам себе заклятый враг,
А твой мучитель - лишь симптом,
Лишь гной, что выльется потом
Через общественную кожу,
Скривив опять народа рожу.

Так каждый получает строй,
Что воспитал своей душой.
И если беззаконий тьма
Тебя гнетёт - взгляни в себя
Сурово вглубь, в свою же суть:
Готов ли ты перешагнуть
Через привычку, лень, испуг?
Иль ты всё тот же - старый друг
Цепей, наложенных «не мной»?
Где недоволен ты собой
И где опять в душе бардак -
Народ достоин власти так,
Как он достоин сам себя.
И нет другого бытия,
Пока внутри не Божий свет.
Вот истина. И весь ответ...

Песню на этот и другие стихи
можно прослушать на “Поэмбуке”

Лежал пластом, но ночью сон не шёл,
Тревога грызла, словно мышь страницу.
Я был уставшим, словно старый вол,
Ведя вперёд опустошенья колесницу.
Скрипели спицы, осыпалась тьма,
И память жалила, как скорпион в пустыне.
Я был должник у собственного сна
И пленник мозга в самой сердцевине.

Вся жизнь казалась мне черновиком,
Где строчки скачут, путаясь и млея,
Где я тянул арбу с пустым мешком,
Жить не хотелось, жил мечтой болея.
Так длится ночь бездонная в веках,
Где мысль зола и будущность потёмки.
Я снова сам коптил на угольках,
Себя, перебирая дней обломки.

В камин подброшу новые дрова!
Увижу вновь на кромке неба позолоту.
Там, где вчера меня давила чернота,
Сегодня тишина, подобная болоту.
На берегу, где волны камни лижут,
Уже давно родились новые слова,
Их ветер шепчет, руки тихо пишут
Благую весть, что я живой пока.

Гамак натянут между старых сосен,
Костёр трещит, и чай душистый впрок.
Прекрасный миг покоя не осознан
Так остро, как целительный урок,
Когда молчишь и целый мир с тобою
Вступает в заговор без лишних фраз,
И море дышит синею волною,
И кто-то свыше сохраняет нас.

Опять мной миг покоя не осознан,
Но он как лекарь, я, быть может, слеп.
Момент, что до и после грёз не познан
Безвременьем, где всяк ответ нелеп.
Пусть этот круг несётся сквозь года:
Жизнь, труд, уют и тишина под вечер.
Закон простой, как в море есть вода,
Всё завтра станет, завтра будет легче.

Не побоюсь я вторить до утра,
Когда бессонница тисками темя давит:
Всё завтра будет лучше, чем вчера,
И в этом - правда, та, что миром правит....

Песню на этот и другие стихи
можно прослушать на "Поэмбуке"

Шестое солнце к западу клонилось,
Мир, завершённый, замер в тишине.
В садах Эдема стайки птиц носились,
И зверь лесной скрывался в полумгле.
Творец, склонившись над ребром и глиной,
Трудился молча, не смыкая глаз.
И старший ангел, светлый и красивый,
Спустился с Неба в сотворенья час.

Он посмотрел на быстрые созвездья,
На бег планет, запущенных вчера,
И удивился, видя напряженье
На лике Всемогущего Творца.
«Господь, - спросил он, трепеща крылами, -
Ты тратил на творенья только миг,
Чтоб занавесить небо жемчугами,
Своим дыханием моментом всех достиг.
Кита играючи создал быстрее взмаха,
Орла одним лишь росчерком пера.
Зачем же ты над этой горсткой праха
Сидишь, как смертный с ночи до утра?»

Бог разогнул натруженную спину,
Блеснув улыбкой первого луча,
И отвечал: «Она должна быть сильной,
Но сохранить изящество ручья.
Смотри чертёж: здесь двести сочленений,
Должны они парить, а не скрипеть.
Она - бальзам, и центр всех влечений,
Умеет радоваться, плакать, боль терпеть.
Лишь две руки, но в этом малом жесте
Объятье то, что лечит страх и тьму.
Работать, отдыхать с мужчиной вместе,
Любить, терпеть, быть нежной ко всему».
«Я завершу её сегодня. До заката», -
сказал Господь, разглаживая стан.
«Она, поверь, мне будет как награда.
Любимица моя. Мой талисман».

Притихший ангел, робость нарушая,
К лежащему творенью подошёл.
Коснулся губ, движенье совершая,
Отринул руку: «Бог, они как шёлк!
Господь, она нежнее дуновенья,
Мягка она, как нежный свет луны».
«О да, - воскликнул Бог без промедленья, -
все силы в мягкости совместно сведены.
В ней стержень есть как будто из титана.
Я долго думал, как соединить
Красу заката с мощью океана,
Уменье петь и в тишине парить.
Вложу в неё, что было невозможно,
Все инновации, что я копил веками.
В смешенье этом, бесконечно сложном,
Родится в мир краса под облаками».

«Неужто мыслящей ей суждено родиться?» -
промолвил ангел, светлый лоб нахмуря. -
«Прекрасной, мыслящей, способной озариться
Глубокой верой, чтобы, если буря
Волной сомкнётся над её судьбою,
То чувствами, что есть с избытком в ней,
Всё станет осушать своей душою
Она моря бескрайние скорбей».

Взглянул помощник Божий восхищённо
На ту, что обретала красоту.
На скулы, что скульптурно и изящно
Являли миру свет и чистоту.
Дотронулся до влаги под ресницей:
«Учитель, кажется, перерасход сырья?
Какая жалость… этот лик струится,
И, кажется, она… здесь протекла».
Бог усмехнулся, глядя на утечку:
«Нет, ангел Мой, здесь вовсе и не брак.
То слёзы. Ими, словно тихой речкой,
Смывают горе, беды, сердца мрак».

Всё было сказано. Спускалась ночь шестая.
Но ангел медлил, чувствуя подвох,
Предвидя трещину уже в сиянье рая,
И в предвкушении её он сделал вздох.
И Бог вздохнул. И в этом тяжком вздохе
Была печаль, что глубже, чем моря.
«Есть недостаток. В дорогом подвохе
Над ним сейчас не властен даже Я.
Свободным сделал Я движения и чувства,
Дыханье разума, уменье говорить,
Она свободна внутренним искусством,
Она и жизнь способна сотворить».

Бог прошептал, наполнившись тоскою:
«Она себе не знает цену. Цену жить
Среди мужчин, детей искать покоя,
Дышать, желать, творить, ещё любить.
Но в зеркалах не видеть отраженья
Той силы, что дана как благодать.
А в отраженьях видеть пораженья
Того, как годы утекают вспять...»
Лежала женщина в небесной колыбели
Несотворённых, но ещё грядущих дней.
Звёзд миллиарды на неё смотрели,
И ангел молча плакал перед ней...

Песню на этот и другие стихи
можно прослушать на "Поэмбуке"

Я вас любил. Любовь ещё, быть может,
В какой-то книжке рифмами живёт.
Стих написал, продекламировал - корёжит,
Как от лимона - ваш прекрасный рот.

Я вас любил безмолвно, безнадёжно,
Я приносил вам кофе по утрам.
Вы говорили: «Мальчик, всё возможно,
Но я, увы, за завтрак вам не дам...»

Я сравнивал вас с трепетною ланью,
С фрегатом, что уходит в синеву.
«Кончай кормить стихом и этой дрянью», -
Сказали мне, взрывая тишину.

Для вас принёс мешок, а в нём картошка,
Я ваши грядки поливал, забыв сонет.
А вы, усевшись на крыльце, как кошка,
Смотрели в телефон, в его контент.

В нём инфомусор лип к вам, словно пакля,
Там чей-то пёс на лыжах мчался с гор.
А я стоял, промокший, словно цапля,
И нёс от сердца свой любовный вздор.

Смахнув небрежно пыл моей любви,
Вы мне сказали тихо: «Всяк бывает,
Ты слишком любишь. Лучше не люби
Так интенсивно, это всё пугает.

Сходи в спортзал, попей воды, чудак».
И я пошёл туда, и от стыда сгорая,
Рыдал над гирей, как большой дурак,
Качков-спортсменов всхлипами пугая.

Неразделённая любовь - она не драма,
А клоунада, фарс и анекдот.
Когда ты Цезарь, а она лишь рама
В дешёвом багете, как яд и антидот.

Когда ты Шиллер, Гейне и Петрарка,
Она для Гейне скажет лишь одно:
«Ты чё, дурак? Ты клоун с зоопарка?
Мне наплевать и просто всё равно».

Так плюньте, рыцари унылого романа!
Берите плед, сосиски, эко-чай.
Она вас не полюбит, как ни странно,
А вы любите… Чтоб познать печаль...

И помните: когда вам сердце ранят
И говорят: «Отстань, домой иди», -
Найдите ту, что любит целоваться,
И посвятите ночью ей… стихи свои...

Песню на этот и другие стихи
можно прослушать на "Поэмбуке"

В старинном зале, где часы молчали,
Где тени бархатом легли на пьедестал,
Четыре свечки тихо догорали,
Их воск, как слезы, медленно стекал.
В них слышен треск - не пламя, а беседа,
Чуть уловимый, нежный разговор,
Как будто жизнь, не ведая рассвета,
В себе являет суд и приговор.

«Я - та, что люди ищут, - прошептала
Всем первая свеча, сквозь фитилёк. -
Я - их СПОКОЙСТВИЕ. Но я для них - опала,
Пустой, забытый в суете мирок.
Не берегут меня, гоняясь за мечтой,
Мой тихий свет им стал невыносим.
И коль не ценят, есть ответ простой:
Нет смысла греть, оставлю только дым».
Огонь, вздохнув, рванулся и пропал,
И струйка сизая поднялась в потолок.
Мир от молчанья свечки задрожал,
И первый час безвременья истёк.

Вторая, вспыхнув ярче от кручины,
Сказала звонко, словно хрустнул лёд:
«Я - ВЕРА, но слаба без Божьей силы,
И для людей мой свет - наоборот.
Я им чужая. Слушать не желают,
Закрыв сердца на тысячу замков.
Меня распяли, после - забывают.
К чему гореть, коль в сердце нет основ?»
Блеснула искра, заметалась тень,
И фитилёк её краснел, уже не ждал…
Угасла и она. И странный день
Для этих стен еще мрачнее стал.

Тогда заплакал воск на третьей свечке,
Роняя капли жаркие на стол:
«Я - та, что всех нужнее в этом мире,
Я - есть ЛЮБОВЬ, тот счастлив, кто нашёл.
Но вижу я: меня не ценят люди,
Им нравится играться мной шутя,
Никто не дарит чувств, а это губит,
Никто не примет в сердце, как дитя.
Я так устала… Сил моих не стало
Гореть для тех, кто холода верней».
Она истлела. Тьма вокруг восстала,
Сгущаясь в лики дьявола затей.

И тьма была всевластна и уныла,
Пока не скрипнула тяжелая ступень.
Вошёл ребёнок, темноту пронзило
Отчаяньем: «Где свет? Повсюду тень!»
Мальчишка закричал, увидев гибель:
«Зачем вы не горите, три сестры?!
Я так боюсь! Мой страх, он мой губитель!
Пусть ваше пламя разожгут костры!»
Мальчишки горькие, соленые слезинки
Катились медленно по бархату щеки.
Дрожали губы, словно паутинки,
Сжимались в страхе детские зрачки.

Но вдруг забилось зарево живое,
Свеча НАДЕЖДА пробудилась ото сна,
Дыханье жаркое, почти что неземное,
Её коснулось пламенем сполна.
И молвила над мрака колыбелью,
Где детский плач, как колокол, звучал:
«Не бойся, маленький, оставь печаль за дверью,
Я - та, что людям помогаю от начал.
Пока я здесь, мой свет горит и дышит,
Мы можем воскресить огонь любой.
НАДЕЖДА я, хоть часто мир не слышит,
Держу светильник на ладони свой!
Смотри, малыш: от моего касанья
Зажгутся ВЕРА и ЛЮБОВЬ, ещё ПОКОЙ.
Я - колыбель для их существованья,
Я - луч, что свет сквозь тьму являет свой».

И поднесла она горящий язычок
К остывшим фитилям погибших прежде.
И заструился пламени пучок,
Даруя силы дремлющей НАДЕЖДЕ.
Вернулись в мир СПОКОЙСТВИЯ черты,
ЛЮБОВЬ теплом и светом заиграла,
И ВЕРА ожила средь темноты,
Горя, свечой НАДЕЖДА не сгорала…

Решил князь Тьмы похвастать ремеслом,
Музей открыл в чертогах у парадной.
Витрины тут же заблистали хрусталём,
При свете серы, въедливой и смрадной.
Толпа бесят, ликуя и кружа,
Слетелась быстро на опасную новинку.
Он, ухмыляясь, ловко, не спеша,
Раскладывал товары на витрину.

Чего там только не было! В рядах
Блистала сталь налёт на ней багряный.
Смертельный, окроплённый весь в слезах,
Нож ЗАВИСТИ светился окаянный.
Тяжёлый Молот ГНЕВА - чуть задень,
И череп вдребезги, и разум сразу в клочья.
Капканы ЖАДНОСТИ сжимали пасти-тень,
Суля погибель в сумрачные ночи.
Лежала ГОРДОСТЬ - ледяной венец
И СТРАХ - клинок, пронзающий до дрожи…
Всё источало смерти холод и конец,
И не нашлось для ЛЖИ достойной ложи.

А вдалеке, за пышностью парадной,
Где шёлк подушек золотом расшит,
Был угол. Дальний. Тёмный. Неопрятный.
Там был невзрачный деревянный щит.
И в нём давно какой-то старый сирый
Валялся колышек, что был трухляв и мал.
Весь потускневший, с виду некрасивый,
Он ярлычок «УНЫНЬЕ» содержал.
Но чудо! Или ужас! Ценник дивный
Пылал под ним, как будто свет сошёл:
Он общей суммы всех орудий сильных
Чудовищно и дерзко превзошёл.

Поднялся ропот. И один бесёнок
Спросил, косясь на жалкий тот предмет:
«Владыка, отчего же сей обломок,
Ничтожный, старый, с виду тыщи лет,
Дороже всех? За что такая слава?
В нём нет ни блеска, ни лихих затей.
Зачем тебе подобная забава?
Он ценен чем для адовых гостей?»

Лукавый взял его рукою властной,
И нежно тронул за волокна древесин
И всем ответил голосом ужасным,
Хотя и тихим, словно стон осин:
«Он - мой любимый. Вот, что безотказно.
Вот клин, которым души я кромсал,
Когда бессильны все предметы сразу,
Тогда он гордо выходил в финал.
Вбиваю я его в людские мысли -
И Человек теряет вкус и цвет,
Ему не нужно ни чего ты сам размысли,
Ни мести, ни желаний, жизни «нет».
И в эту тишину, в глухое царство,
Где Дух упал, и Бог уже далёк,
Вхожу я сам и всё своё мытарство
Весь арсенал. Он адовый клинок!»

Так говорил он, гладя ту щербатость,
Где отражалась только лишь беда.
И бесы поняли УНЫНЬЕ не усталость,
А есть тропа, что губит навсегда.
Где нет молитв, где умерли желанья,
Где храм души распахнут и разбит,
Там и вползает, тайно, без пыланья,
Всё ада воинство, где князь клинком разит...

Песню на этот и другие стихи
можно прослушать на "Поэмбуке"

Я русский. В слове этом гул столетий,
Крещение Руси и гордый звон мечей,
И мудрость, что оставленна в завете
Всех предков гордой родины моей.
Здесь боль и удаль, плач и звон победный,
Не раболепие, а верность до конца.
Здесь Пушкин, словно воздух заповедный,
Питает силой духа русские сердца.

Припев:
Я русский - нас огромная страна,
Я русский - это мир, а не война,
Я русский - значит нас не победить,
Я русский - значит Родину любить.
Я русский - это правда на века,
Я русский - друга верная рука,
Я русский - значит помнить и прощать,
Я русский - значит землю защищать.
...
Я русский - это Родины чертог.
Я русский - это значит с нами Бог.

Горжусь не тем, кто в кожаной одежде,
Кричит толпе, что «Я превыше всех».
Горжусь душой, что не сломали прежде,
Которая не обращает песню в грех.
Той широтой, что не вместить в палаты,
Той глубиной, что чужд пустой венец.
Когда беда стучится в наши хаты,
Мы не торгуем Родиной в развес.

Припев:
Я русский - нас огромная страна,
Я русский - это мир, а не война,
Я русский - значит нас не победить,
Я русский - значит Родину любить.
Я русский - это правда на века,
Я русский - друга верная рука,
Я русский - значит помнить и прощать,
Я русский - значит землю защищать.
...
Я русский - это Родины чертог.
Я русский - это значит с нами Бог.

Я русский - это значит сын природы,
Где ветер гонит волны ковыля,
Где, несмотря на тяготы, невзгоды,
Щедра на хлеб и ласку мать-земля.
Я жадно пил берёзы сок весною,
Вдыхал закат, что красит степь багрянцем.
И кровь во мне, бегущая со мною,
Не позволяет мне считать себя «скитальцем».

Припев:
Я русский - нас огромная страна,
Я русский - это мир, а не война,
Я русский - значит нас не победить,
Я русский - значит Родину любить.
Я русский - это правда на века,
Я русский - друга верная рука,
Я русский - значит помнить и прощать,
Я русский - значит землю защищать.
...
Я русский - это Родины чертог.
Я русский - это значит с нами Бог.

Нам предки завещали храм в душе,
Тот самый храм, что гордо реет флагом.
Мы строили державу в шалаше
И поднимали флаги над Рейхстагом.
Мы не кичились силой кулака,
Хоть били так, что вздрагивала бездна.
Наш путь не тайный сговор чужака,
А честный бой, где всё предельно честно.

Припев:
Я русский - нас огромная страна,
Я русский - это мир, а не война,
Я русский - значит нас не победить
Я русский - значит Родину любить.
Я русский - это правда на века,
Я русский - друга верная рука,
Я русский - значит помнить и прощать,
Я русский - значит землю защищать.
...
Я русский - это Родины чертог.
Я русский - это значит с нами Бог.

Быть русским - это значит крест нести.
Шептать ветрам: «Мы Бога не забыли».
Простили всех, нас тоже Бог простит
За тех, кого могли, но мы не погубили.
Я русский. Этим мы не бьём набатом,
Себе не требуем наград и пьедестала.
А просто знаем: за родным закатом
Стоит земля, что вечность воспитала.

Припев:
Я русский - нас огромная страна,
Я русский - это мир, а не война,
Я русский - значит нас не победить,
Я русский - значит Родину любить.
Я русский - это правда на века,
Я русский - друга верная рука,
Я русский - значит помнить и прощать,
Я русский - значит землю защищать.
...
Я русский - это Родины чертог.
Я русский - это значит с нами Бог.

Песню на этот и другие стихи
можно прослушать на "Поэмбуке"

У старика-отшельника спросили как-то раз,
Чей дом - пещера, крыша - небосвод:
«А одиночество, скажи старик сейчас,
Тебе от скуки сердце не гнетёт?
Здесь день за днём, в глуши, совсем один,
Молчишь средь скал и посреди руин?»

Старик в ответ с улыбкою лучистой,
Как будто солнце заглянуло прямо в рот:
«Мне не до скуки. С ней душою чистой
Я день-деньской веду незримый счёт.
Мне нужно обучить двух ястребов проворных,
Двух гордых приручить себе орлов,
Двух кроликов утешить быстрых чёрных,
Змею сдержать без всяких лишних слов,
Осла заставить, приучить к работе,
И укротить неистового льва».
«Но где они, - спросили, - в вашем гроте?
Мы видим только камни и дрова».

Ответил старец, бороду погладив:
«Зверинец этот в каждого вселён.
В груди живут, и с ними, коль не сладив,
Не будешь духом никогда силён.

Два ястреба - то очи, а не птицы,
Клюют всё без разбора и стыда:
Добро и зло, Свет Бога, зов блудницы,
Что видят - то хватают в два гнезда.
Я должен научить их различать,
Где свет - клевать, а тьму - не замечать.

Вот гордых два орла - они мои ладони,
Что создают и разрушают впопыхах.
Вот, научу их вместе, как в упряжке кони,
Не разрушать, дом строить в небесах.
Чтоб не пришлось им плоть когтями рвать,
А только доброе под небом созидать.

Вот кролики мои - мои живые ноги:
Дрожат, спешат, укрыться норовят,
Боятся каждой кочки на дороге,
От тени скачут, прячутся, дрожат.
Я их учу: «Не бегайте от бед,
Спокойно стойте. Трусости в том нет».

Всего труднее - пристальная стража
За той змеёй, что заперта в груди.
Блестит, шипит, готова к казни вражьей,
Ужалить, отравить, испепелить.
Змея - язык, что мелет без оглядки,
Я дисциплиною смиряю ей повадки.

Осёл упрямый - это бренный прах,
Ленивый, вечно встал уже устал.
Ему бы спать в тени, не зная страх,
Забыв, что путь и час уже настал.
Я говорю: «Неси свой крест, трудись,
Иначе мёртвым грузом обернись».

И наконец, рычащий здесь владыка,
Чей рык внушает трепет и боязнь,
Тот лев - моё есть я и в нём моя затыка,
Тщеславие, гордыня, сердца казнь.
Он жаждет славы, хочет быть царём,
Чтоб я служил, чтоб я нуждался в нём.

Вот, видите: я делом переполнен,
Мой день расписан, словно книга, весь.
Один я? Не один. Я множеством наполнен,
И собеседников во мне числа не счесть.
Не одиночество - великая забота.
Кто зрит в себя, тот станет и смелей,
Тому всегда есть дело и работа -
Дрессировать всегда своих зверей»...

Песню на этот и другие стихи
можно прослушать на "Поэмбуке"

Опять темно. Гудит на низкой ноте
Унылый звук, вгрызаясь в тишину.
Наш слух поведал так же нашей плоти,
Что нам несут безжалостно войну.
А там вверху, фигурою размытой,
Подобно злому ангелу с косой,
Скользит «БПЛА» орбитой скрытой,
Чтоб землю разбудить, её покой.
И в этот миг, уже на грани вздоха,
Мы засекаем сердца тусклый стук.
Война, эпоха страха, тёмная эпоха,
Где всё решает бег холодных рук.

Он не сбавляет ход. Удар. Еще один.
И вспенилась опять земная твердь.
Взлетает к небу снова чёрный дым,
И в окна скалится опять с косою смерть.
Она пришла не в саване, а в свисте,
В осколках, что танцуют на ветру.
В оборванном на высшей ноте визге
Кто не проснётся больше поутру.
Не в сводках люди гибнут и не в цифрах -
Глаза, сердца и сны горят дотла.
Сгорает жизнь в чудовищных калибрах,
Когда зашёл на цель «БПЛА».

Мы снова ждем. Опять, до самой дрожи.
Который час? Который день? Который год?
От напряженья стынет ум и кожа,
Когда по нервам бьет чужой прилёт.
Мы снова ждём, когда летающая смерть,
Устав кружить над скорбною равниной,
Захочет вспенить вновь земную твердь
Своей огромной, беспощадной миной.
В душе коктейль бессилья и тревоги:
Не знать, куда направлен острый луч.
И замирают города, услышав слоги,
В молитвах ада, что летят из туч.

Земная твердь, прими же эту жатву,
Впитай горячий пепел и металл.
Мы утром вознесём опять молитву,
Чтоб этот ад однажды перестал.
Но звук в ночи нам не дает покоя,
Под этот звук опять мы спим и бдим.
И кажется, что мир залит смолою,
И мы во тьме над пропастью стоим.
Лети, железка смерти, будь проклята!
Кромсай бетон и разрывай гранит.
Но оператор, знай: пока пружина сжата,
Земля горит, но всё ещё стоит.
И в пене взрывов, в грохоте металла,
В сырой земле, что приняла удар,
Душа людей и в смерти не устала
Нести сквозь ночь свой негасимый дар...

Не гром небесный - тишина густая
Легла меж звезд, где ангельская рать,
Доспехи света траурно снимая,
Училась падать, чтоб не умирать.
Их светлый князь, носивший от Денницы
Блистающее имя, встал из тьмы.
На ликах рати тени, как ресницы,
На крыльях пепел падшей бахромы.

Он говорил, и голос, полный боли,
Звучал не как проклятье, а как суд:
«Они из глины созданы и соли,
Они предатели, и нас не превзойдут».
Зачем Отец, Ты, вдохновенье Света
Вдохнул в комок бескрылой немоты?
Зачем Себе из праха сотворил поэта,
Когда его стихи, как прах, мертвы?

Взгляни, Отец: я был Твоею лирой,
Я извлекал созвездия из струн,
А этот скот с душой, больной и сирой,
Ползет к Тебе, убог он, наг и туп.
Он возжелал. Он преступил. Он плачет.
Он руки тянет к трону Твоему.
Ужели кровь его козленка что-то значит?
Ужели прах рассеется в дыму?

Я не приму пощады для творенья,
Которое попрало Твой закон.
В нем нет любви, а только червь сомненья
И жалкий страх с адамовых времён.
Мы, падшие, рассеялись по миру -
Невидимый, но вездесущий хор.
Мы слушаем кадил церковных лиру
И в подворотнях пьяный разговор.
Наш труд - собрать улики, словно зёрна,
В амбары Божьи бросить семена
Деяний человеческих, в которых
Любая святость злом заражена.

Смотри, Отец: вот праведник на башне,
Он молится, постясь девятый день,
Но в сердце у него, на дне, на пашне,
Растёт давно гордыни злая тень.
Он мнит, что свят, а сам расчётлив здраво:
«Когда б Ты дал, и я бы отдавал».
Он ждет награды. Это ли не право
Того вердикта, что Ты подписал?

А вот пророк, глашатай Откровенья,
Чей пламень речи жег сердца и слух.
В ночи его застали искушенья,
И он, как вор, ласкает двух старух -
Власть и богатство. Утром скажет слово
От Бога людям. Это будет ложь.
И мы запишем в свитке: «Всё готово,
Чтоб доказать: Ты зря их бережешь».

Взгляни на поле, где костры горят,
Где брат на брата руку поднимает,
Где имя Господа звучит уже как яд
Из уст убийцы, смерть им оправдает.
Мы не толкали их туда - они всё сами,
Свободной волей, данной им Тобой,
Перековали Божий мир на пламя
И затопили всё кровавой мглой.

Народ войной ступает на народ,
Во имя Господа мечи купая в крови.
Неужто этот кровожадный род
Достоин врат Твоих и Божьей воли?
Ужели Агнец, кроткий и немой,
Прольет за них невиданную плату?
О, дай нам право гнать их вечной тьмой,
Мы обвинители, но мы не виноваты,
Что глина, обожженная в печи
Геенны их сердец, твердее всё-же
Алмазов, так что даже их мечи
Светлей их душ, О Господи... О, Боже.

Я знаю, Ты ответишь: «Люцифер,
Одной слезинки кающейся ради
Очищу тысячу грехов тебе в пример
И тысячу проклятий в этом аде».
Мой Бог, людей я знаю до глубин,
До той черты, где даже звери вторят.
Они: палач, насильник, властелин -
Их сущность даже бесы не испортят.
Они поклонятся тельцу и палачу,
Целуя плеть, что полосует спину.
Но скажут: «Я страдаю и молчу,
Спаси меня», - вонзая нож в скотину,
В раба, в царя, в пророка, во вдову,
В того, кто руку им подал в пустыне.
Мы ангелы. Они подобны льву
Средь этого зверинца. И доныне
Я повторяю: «Смой их, Боже, смой,
Сотри с лица земли Адама злое семя.
Не дай им стать нетленною звездой
Их любишь больше Ты, чем ангельское племя?».

Но Ты молчишь. Молчанье, словно меч,
Пронзает бездну, где горят светила
Тех ангелов, что не смогли сберечь
Твой свет. Ещё не подкосилась сила,
Хотя надежда тает, точно снег
Над озером огня неугасимым.
Отец, Ты Сам создал сей странный бег
Свободной воли к берегам незримым.

Быть может, в споре нашем Ты судья,
А мой театр - часть Твоей машины?
Быть может, без меня и им нельзя
Познать Тебя, узнать Твои вершины?
Быть может, я не враг, но прокурор,
Назначенный от вечности на должность,
Чтоб человек, узнав мой приговор,
Покаявшись, увидеть смог возможность?

О, если так, то я приму свой крест:
Быть вечным злом, что служит вечной правде.
Средь войн людей, их бесконечный квест -
Искать улики, быть на баррикаде
Не с бомбой, но с пером, внося в скрижаль
Все их грехи и что себе простили.
Пускай мой вид вселяет в них печаль,
Пускай меня навеки низложили -
Я не согнусь. Я буду обвинять
До той поры поганый прах из глины,
Пока Тебе не перестанут лгать,
Творя молитву и крестясь на спины
Тех, кто слабее. И когда грядёт
Господь, сойдя на суд, и я пойду:
Он веру в Бога вряд ли в них найдёт,
Забрав неверных всех, я с ними в ад сойду...

Так падший свет стоит в тени миров
И точит нож о человечий камень.
И тихо ждет, когда из всех даров
Последний захлебнется под венками
Великой лжи. Он Бога ждет шагов,
Чтоб бросить свитки под святые ноги
И крикнуть Богу: «Вот плоды садов!
Вот подданные! Вот Твои чертоги!
Суди их строже, чем судил меня:
Я согрешил из гордости и знанья,
А люди - просто так, себя любя,
Творя добро как плату за страданья,
Что Ты им дал. Я ждал. Я жду. Яви
Свой приговор, яви не отмени».
И эхо бьется в каменной крови
Паденья вечного, что не даёт уйти.

P.S.
И в этой тяжбе, длящейся века,
Возможно, скрыта страшная насмешка:
Что падший любит Бога свысока,
А человек и есть не ферзь, а пешка,
Ради которой стоит воевать
И ангелам, и смертным в битве вечной,
Чтоб было что прощать и даровать,
Чтоб милость Бога стала бесконечной
Сама в себе. Чтоб кто-то обвинял,
А кто-то защищал. И в этом споре
Рождалась жизнь. Чтоб агнец засиял
Над бездной, где алеют капли крови.
И падший ангел это знает. Потому
Он трудится усердней, чем святые,
Вбирая тьму, грехи таща по одному
К престолу, где зарницы золотые
Однажды вспыхнут молнией: «Прощен!»
Не падшим - нет. А тем, кто из прозренья
Был дьяволом когда-то искушён,
Получит вечной жизни дар и вечного спасенья...

Мой милый Гнус, мой бес среди бесят,
Пишу письмо тебе из адской тишины,
Где души над огнём в аду висят,
Для нас и ада миром взращены.

Все люди мира есть твоя добыча,
Они как скот усвой скорей урок.
Ты делай так чтоб все они в обличье
Спасенья только видели порок.

Вот истина, она важнее всех:
Нам Бог всегда и сильно подражает.
Мы тянем души вниз - Он тянет вверх,
Внушаем «ненавидь», а Бог «прощает».

Но ты хитрей: не требуй зла прямого,
Оно отпугивает робких и бывалых,
Им, дуракам, дано искать благого,
Так подмени благое на кошмар их.

Ты не давай им видеть ясным взором
Историю творенья. Бытия.
А их историю ты замарай позором
Греха привычек их земного жития.

Глуши все их духовные порывы
Соседским храпом, скрипом половиц,
Шепчи им в уши то, что все фальшивы,
Показывай им также странность лиц.

Пусть молятся не Истине предвечной,
А образу придуманному, лжи,
Чтоб духа взор затмился бесконечно,
Блуждал впотьмах, не находя межи.

Ты дай идею им о том что: «Вера -
Она особая, изысканная стать»,
Они, глядишь, гордынею сверх меры
Начнут себя и ближних всех терзать.

Следи за пищей: чрево наш союзник,
Через каприз навей им злой уют.
Пускай набьют покрепче на ночь пузик
И славу сытости и неге воздают.

А параллельно их сведи с тоскою,
С грядущим страхом, с памятью былой,
Чтоб жили не сегодняшней строкою,
А светлым завтра, призрачной мечтой.

Но главное, бес Гнусик, помни крепко:
Реальна только Вражья благодать.
Следи, чтоб нас держались люди цепко
И не смогли её случайно распознать.

Нам не дано постичь любви той бездны,
И не вместить подобный Божий Свет,
А потому наш труд стократ железный
Внушать скотам, что Света в мире нет.

Смеши людей цинизмом ежечасно,
Тверди: «Всё шутка, всё лишь суета
Не нужно быть серьёзным и несчастным»,
Но в смехе этом есть для них беда.

Ведь юмор Бога в нём благая сила,
А наш - лишь яд, стекающий с клыка.
Пусть для людей всё станет «шуткой милой»,
Тогда их совесть станет коротка.

Я вижу, ты ослабил наблюденье:
Они задумались, для нас дурной симптом!
Немедленно пошли в изнеможенье,
Обрушь на плечи повседневный дом.

Пусть устают и так, чтоб мысль убилась,
Чтоб не осталось сил на тишину,
Где Враг, чьё имя - Свет, Любовь и Милость,
Ведут за души вечную войну....

P. S.
Так знай, читатель этих писем тёмных,
Пока идёшь по улочке земной:
Плетутся сети из канатов скорбных
Все для тебя с избыточной длиной.
Но если ты прочтёшь сии посланья,
Предупреждён, а значит снова зряч.
Бог с нами от начала мирозданья,
Иначе - ад, иначе - тьма, иначе - плач...

Песню на этот и другие стихи
можно прослушать на "Поэмбуке"

Она ждала в золе закатов,
В сухом потрескиванье вен,
В молчаньях, в речки перекатах,
В желаньи в жизни перемен.

Мы сами, помнится, гадали,
Листая пыльный календарь,
И тень её на пьедестале
Качала призрачный фонарь.

Она как шрам на теле лета,
Как паутина в хрустале,
Как точка на краю билета,
Как трещина на корабле.

Мы жили, зная, и шутили,
Пронзая пальцем горизонт:
«Смотрите! Вот она, в бессилье,
Застыла, словно мастодонт».

Казалось, можно бесконечно
Копить долги и жечь мосты,
Пока она идёт неспешно,
Ведя нас до самой черты.

Не в транспарантах на фасадах
Она есть цвет голодных глаз,
Она в могилах и в оградах,
И даже в сплетнях тухлых фраз.

Зрачок привык. Слепая зона,
Возникнув в центре бытия,
Сменила привкусы озона
На пресный пар небытия.

И так пронзительно-уютно
Не пахло тленье тишиной,
И так обманчиво-беспутно
Не бился пульс земли дневной.

Мы перестали ждать. Мы просто
Скользили в маслянистой мгле,
Бросая кости на погосте
На остывающей земле.

И вот тогда, когда не ждали,
Когда разжался наш кулак,
Когда мы даже перестали
Бояться, что придёт вот так,

Пришла без стука, очень тихо
Она в отсутствие звонка,
Вошла безмолвно и безлико,
Раскрыла двери в пол-пинка.

Она пришла, и мы не встали.
Она стоит, застыли мы.
Она молчит, мы не кричали,
Она пришла, и мы должны

Понять, что это неизбежно,
Когда повеет ей слегка.
Конец подкрался незаметно,
Хоть виден был издалека.

И стало ясно через страх:
Она сама не приближалась.
Мы к ней неслись на всех парах.
А СМЕРТЬ стояла, дожидаясь,

Пока сотрётся липкий страх.
Сотрётся радость, боль и нежность.
Когда сотрутся мысли в прах.
Когда наступит неизбежность.

И если с Богом примирился,
Как хочешь, верь или не верь,
Подход и к смерти изменился:
Она для нас всего лишь дверь...

Мне можно всё - так говорит душа,
Вкусившая свободу над законом.
Но тут же голос истины, спеша,
Проводит грань меж пользой и уроном.

Не всё на пользу, что разрешено,
Не всё возводит дух к высотам горним.
Свобода хороша, но не добро,
Где «я» плывёт по водам непокорным.

Мне можно всё, но страшен этот плен,
Когда не ты владеешь, а тобою
Владеет похоть, прихоть, грех и тлен,
И ты склонённый под греха рукою.

Взгляни на пищу: чрево жаждет пищи,
И пища эта, чтобы чрево насыщать.
Но Бог от них оставит пепелище
Еду и чрево - чтобы вечность дать.

Земная алчность - это только пар,
Она как гость уйдёт в небытии.
Зачем же строить похоти амбар,
Забыв о высшем, в ад спешить уйти?

И тело - не для блудного огня,
Не для того, чтоб изнывать в распутстве.
Оно для Господа, как свет Его огня,
Оно - сосуд в священном Божьем чувстве.

О тайна плоти! Не для тлена ты,
Не для того, чтоб стать рабом блудницы.
Ты - Божий дом, чертоги полноты,
Где Дух Святой желает поселиться.

Прославьте Бога в теле и в душе,
Которые есть Божье достоянье.
Вы куплены дороже всех вещей -
Ценою Крови, а не подаянья.

Итак, живи, свободный от цепей,
Но помни: ты - не свой, ты - Божий.
Ходи же в чистоте и в свете дней,
Живой, на тени мира непохожий...

Что за напасть есть «смертные» грехи?
Ужели от того, что плоть мою убьют?
Они не яд не смерть, и может не плохи?
Прервать моей не могут жизни путь.
Но нет, телесной смерти яд кромешен,
А эти - убивают глубже, злей:
Под их дыханьем дух что был безгрешен
Грехом становится, лишаясь жизни всей.

Смертельны тем, что в нас пуская корни,
Они удушье сеют для души,
И в добровольной, рукотворной скорби
Мы пропадём в безжизненной глуши.
Душа, что связь с Источником теряет,
Мертва давно, хоть вроде ест и пьёт.
Так сколько бед нас на пути карает?
Грехам сейчас представим счёт-расчёт:

Здесь ГОРДОСТЬ первая, она царицей входит,
Сияя ложным зеркалом в руке.
Свой пьедестал из чьих-то спин возводит,
Паря душой в морозном сквозняке.
«Я сам. Я мера. Я всему причина», -
Твердит она, презрев на свет, и тень.
В ней с ростом, проявляется гордыня,
Она умрёт в последний самый день.
Смертельно то, что как слепец над бездной,
Ты Бога заслоняешь сам собой,
И ангел падший, хваткою железной,
Уже смыкает крылья над тобой.

Вторая - ЗАВИСТЬ желчью сердце гложет.
Ей не даёт покоя твой покой.
Она чужим теплом согреться может,
И лишь чужой питается тоской.
«Вот всё ему, а мне лишь крохи с пола?»
Хрипит она, забыв про всё своё.
И мир в глазах её как выжженное поле,
Где каждый колос в сердце ей ревёт.
Смертельно здесь не то, что мы страдаем,
А то, что взгляд мы отвращаем прочь
От благ своих. Мы рай в себе сжигаем,
Сжигаем скорбью душу день и ночь.

ЧРЕВОУГОДИЕ не просто голод плоти,
А культ утробы, божество нутра.
В нём дух - излишеств и в его заботе,
Лишь жизни цель: пир с ночи до утра.
Покушал вновь но сердце снова в крошках,
Он тонкость вин поставил выше Неба.
И человек, чей век - в огромных ложках,
Уже не сын небес, а стал заложник хлеба
Смертелен тем, что разум, в рабстве вкуса,
Свободу воли предаёт как хлеб скотам.
И ангельская, творческая муза
Ломается отрыжкой пополам.

Четвёртый БЛУД-огнь, но странного горенья:
Не греет, только выхолаживает кровь.
Он личность превращает в наважденье,
А лик любви в калейдоскоп даров.
«Люблю» звучит уже как «потребляю»,
Здесь плоть игрушкой стала для игры,
И двое лишь арена, где однажды
Сгорят в огне незримые миры.
Смертельно здесь, что таинство союза,
Где двое плоть одна, одна душа,
Скользит в песок, в разломы, в груз, в обузы,
Грехом и грязью намертво круша.

Вот пятый - ЯРОСТЬ с виду будто пламя
За совесть, правду, за поруганную честь.
Но правда где? Без Бога только знамя,
Где месть собой затмит Благую весть.
Он ослепляет вспышкой благородной,
Чтоб под шумок, устроить свой парад,
И стать орудьем бури сумасбродной,
Творящей из сердец кромешный ад.
Смертелен он не тем, что крушит стены,
А тем, что солнце истины попрал.
И в ярости, как в склепе, постепенно
Ты видишь только ненависти вал.

Шестой грех-АЛЧНОСТЬ он подобен песне,
Что к золоту приковывает взгляд.
Он молится на прибыль повсеместно,
И вещи, словно цепи, в нём звенят.
«Ещё! Ещё! стучится быстрым битом.
Без этого ничтожен твой портрет».
И человек, пленённый этим ритмом,
Скудеет духом, голый хоть одет.
Смертельно здесь: что вещью заслоняешь
Того, Кто нищ и наг к тебе стучал.
Ты руку щедрую в кулак опять сжимаешь,
На наковальню копишь от начал.

Седьмой - УНЫНИЕ оно как мгла без края.
Оно как лень души на главный зов.
Недвижимость не тела, а иная:
Она и есть для наших душ оков:
«Всё тщетно. Смысла нет. Усилья пытки»,
Так шепчет, потушив последний свет.
И в этой паутине в прочной нитке
Встречаешь безнадёжности рассвет.
Смертельно здесь: в тоске без покаянья
Ты отвергаешь руку, что спасёт.
И это не печаль души, а жизни увяданье,
Оно рекой в погибель нас несёт.

Так сколько же страстей живущих губят?
Вот семь их. Но не думай, что итог
В простом числе. В нём целая наука:
Любая страсть, что отвергает Бог.
И в этой каждой страсти волчья яма,
Где ты себя съедаешь до костей.
Но осознавший выйдет к свету прямо,
Семь бед смирив любовью, что сильней...

Песню на этот и другие стихи можно
прослушать на "Поэбуке"

Смотри: Париж - он утренний, туманный.
Стою у башни в курточку одет.
Я не устал, но взгляд немного странный:
Впервые в жизни вижу здесь рассвет.
Фотограф громко крикнул: «Сыр!» - и птицы
Вспорхнули с башни, облетая шпиль.
Чтоб дома этим снимком насладиться,
Стирал ногами километры в пыль.

Нью-Йорк, на лавочке я с кофе очень мило,
Гудки машин, птиц в парке перезвон.
Я в Бруклине, где время отступило,
Где джаз из бара льётся в унисон
С биеньем пульса города и парка.
Сижу на лавке, сзади слева - мост.
Я вижу свет витрин, известная всем марка
Неоном светится сильней сиянья звёзд.

Вот Токио. Япония. Зесь кто-то спорит,
И снимок снизу вверх: где я опять смотрю
На незнакомку, что с балкона смотрит
Людей спешащих, на работы кутерьму.
Вот храм чуть виден за моей спиною,
И кажется - дракон сейчас взлетит,
Но камера застыла предо мною,
И только ветер в кронах шелестит.

Листая фото, я ловлю мгновенья -
Где дым рассветный, где неон и джаз,
Где башня режет небо отраженье,
А ночь сулит невиданный экстаз.
Я помню дом, что скрыт за поворотом,
И птичий звон над быстрою рекой,
Всё словно сон, сплошным водоворотом,
Мой сон нарушил и забрал покой.

Но погодите, что сейчас я вижу?
Глаза чужие, пальцы не мои.
Не я гуляю утром по Парижу?
Разглядываю фотки не свои?
Я не в Дубае, я уже не в сказке?
На самом деле - пустота и блик.
Я сохранял, не надевая маски,
Чужой триумф, чужой счастливый миг.

Вот и финал. Пустая галерея.
Сижу, туплю, и тишина звенит.
Просмотром снимков всё ещё болея,
Где мир чужой фальшиво говорит:
«Ты был везде». Но, Боже, как же стыдно
Вдруг осознать, вмиг заглянув в себя,
Что в каждом пикселе - и это мне обидно -
На каждом фото это был не я…

Слепая персть, одушевлённый прах,
Адам был Богом сотворён в трудах.
Господь вдохнул в бездушное лицо
Живой души нетленное кольцо.
Змей ложью дал познания плоды,
И смерть пришла и в райские сады.
Так был Адам низвергнут в смертный прах,
На землю из Эдема, в скорби и слезах.

С тех пор течет в крови гниения хлад,
И всякий жизнью дышащий - распят
На времени, чей беспощаден бег.
Недолгой жизни бедный человек.
Сто двадцать лет отмерено всего,
Чтоб у людей не жило долго зло.
Но разум омрачился суетой,
В погоне не за Богом, а мечтой.

Исчезнут царства, свитки все сгорят,
Рассеются познания людей,
Но те, кто Божий свет в себе хранят,
Восстанут в полноте грядущих дней.
Не в призрачном мерцании эфира,
А в обновленной и нетленной плоти,
Как колос, что пророс из тени мира,
Воскреснем с Господом в последнем нашем вздохе.

Господь мой, Бог мой! Я Твоя земля,
К Тебе взываю из земного плена:
Не дай уснуть мне сном небытия,
Смени на вечность это тело тлена.
В Твоих ладонях - бездна бытия,
В Твоих очах - огонь преображенья.
Я верю, Господи, и исповедую Тебя:
Ты - Бог, Ты - Жизнь, Ты полнота Спасенья.

«Ибо возмездие за грех - смерть, а дар Божий - жизнь вечная во Христе Иисусе, Господе нашем» (Рим. 6:23).

Сказал я Богу: «Посмотри на фарисея,
Как чист его хитон и речь сладка,
Он в храме место занял не робея,
И вера у него как тень, легка.
Богат и тучен, но людей не любит.
Людей он не спасает, только губит.
Зачем его Ты терпишь шёпот лживый?
Как терпишь масло на его устах?»
Ответил Бог: Постой, неторопливый,
Ты не бывал в неведомых местах.
Сказал, гася во мне гордыни зной:
«Тебе что до того?» и «Ты иди за Мной...»

Я говорил: «Смотри, как брат мой грешен,
Как он неправ, растрачивая дни!
Он блудом, словно матерью утешен,
В его ночах лишь грешные огни!
Зачем ему таланты и именье?
Зачем ему веселье, мне же крест?»
Но Ты вложил мне в сердце разуменье,
Что суд неправый - признак здешних мест,
Твои слова поток, живой водой,
Смиряют плоть пред Неба белизной.
Наполнил всё во всём во мне Собою:
«Тебе что до того?» и «Ты иди за Мною...»

Я говорил, показывая пальцем
На сильных мира, как Ты допустил?
«Они людей владыки, в тронном зале,
А кто их, Господи, на этот трон садил?
И мир казался мне сплошным пятном.
Нечестия, пороков, лжи, неправды
Но Ты не дал мне разрушаться гнева злом,
Благословив меня начатком Божьей правды:
Твои слова в них все мои мечты...
«Тебе что до того? Иди за Мною ты...».

И наконец, устав от обличений,
Спросил ещё, упав в дорожный прах:
«Но как же так? Ужель мой путь - лишений,
А их дорога - в шелковых мечтах?
Я изнемог от множества сражений,
Я Твой слуга, но сил уж нет идти!»
И тут в ответ ни молнии, ни тени,
Лишь вихрь вечности по Млечному Пути,
И голос был - как мёд, как звон прибоя,
Смыл быстро горечь, гнев и злой укор,
«Тебе что до того?» и «Ты иди за Мною...»
Я - Путь, Я - Истина, Я - Суд, и Я же приговор...

Зарплата съёжилась до точки,
Пропал в тумане горизонт,
И коммунальные листочки
Сжигают денежный мой фонд.
В карманах ветер свищет звонко,
Их не наполнить, не трудитесь.
А нам твердят с улыбкой тонкой,
Что, «Денег нет. Но вы держитесь...»

Кредит навис удавкой туго,
В мечтах – лишь гречка и вода.
Мы ждём поддержки, словно чуда,
Но получаем, как всегда,
Рецепт спасительный и веский,
Бальзам на нищие сердца:
Мол, нету средств в казне, хоть тресни,
Держитесь, люди, до конца.

Нет послабленья от налогов,
Цена взлетает выше крыш.
Вещают громко от чертогов,
Но в кошельке всё та же мышь.
А в телевизоре, с экрана,
Сияя в дорогом пальто,
Нам мудрость льётся непрестанно,
Что «Денег нет, уже давно...»

Держались раньше за надежду,
Теперь – за воздух, за мираж.
Учитель, врач, военный между
Пенсионер, рабочий стаж.
Мы держимся, куда деваться?
За ручку двери в магазин,
Опять совет, опять держаться,
Главы промчался лимузин.

Не падать духом! Сжав колени,
Стоять, хоть тресни, не дыша.
Всем экономить освещенье,
Коль жизнь и так не хороша.
Затянем туже поясочки,
На хлеб намазав грустный миф.
Запишем в сердце эти строчки
И песен денежный мотив.

Ведь деньги это тлен и тени,
Их нет, но держится душа!
Мы - поколение держащих
То шило попой, то ежа.
Держать удар, иметь валюту,
Которой нет, - вот наш талант.
И верить в мудрость, а не в смуту,
Что нам транслирует гарант.

Когда прижмёт, припомним фразу,
Она, как майский гром, свежа:
Нет денег, света, газа, связи
В стране бензина ни шиша.
В конце тоннеля свет, быть может...
Но нет его и лишь строка,
где «Денег нет, но вы всё то же,
Держитесь, с вами мы пока...»

Так и живём - без бунта, серо,
В тисках уверенных речей.
Держать себя - вот наша вера
Среди растущих злых вещей.
И если спросит Бог на небе:
«Как вы там, дети? Как вам гнёт?»
Ответим, стиснув корку хлеба:
Всё хорошо...И так сойдёт...

И тааак сойдёт...

Всё в мире суета-сует и просто суета,
Томится дух под солнцем - неспроста.
Кто в мир родился, в землю попадёт,
А мир стоит, в нём времени - полёт.
От четырёх сторон земли летят ветра,
Моря волнуют, подметают берега.
Что было, то и будет в свой черёд,
И что творилось, вновь произойдёт.

Любая речь людей переполняет слух,
Но новой вести для себя не видит дух.
И люди памяти о прежнем не хранят,
И тем, кто после, будет им не возвестят.
Я сердцем положил себе познать
Всю мудрость мира и безумье испытать:
Где знанье - скорбь, и этого мне жаль,
Умножив знания, ты множишь и печаль.

Кривое не исправить в прямоте,
И нет числа тому, что в пустоте.
Сказал я в сердце: «Счастье испытай
И в наслажденьях радость познавай».
Но смех безумен, духу пользы нет,
Он словно грязь и оставляет след.
Я размахнулся дерзкою рукой:
Богатство, слава, бедность и покой,
Вино и песни, замыслы в делах, -
Но всё тщета, всё обратилось в прах.
Взглянул на дело рук - и вот итог:
Всё суета-сует, как по ветру песок.

Всему черёд и всякой вещи время,
Под небесами путь извечный - бремя:
Рождаться время и в земле истлеть,
Сажать и собирать, молчать и песни петь,
Войне и миру, плачу и плясанью,
Веселью, горю, встречам и прощанью.
Что пользы человеку от трудов?
Мы призраки под бременем годов.

Бог Словом создал всё в единый миг,
Блажен, кто сердцем это всё постиг,
Хоть дел Господних от начала века
Всех не познать при жизни человека.
Кто знает, в чём для смертного отрада
Во дни свои - иметь себе что надо?
Прожить, как тень? Но кто мне даст ответ,
Что будет после - мрак, а может, Свет?

За поворотом, где сомкнётся тьма, -
Всё суета-сует: надежды и дома,
И мудрость, и познание, и труд,
Богатство, нищета и скорбный суд,
И смех, и плач, и память, и забвенье…
Одно твержу, в одном ищу спасенье:
Пред Господом благоговей, ещё храни
Завет Его на сердце в дни свои.

И все дела, что сделал, приведёт
Господь на суд, и помыслы найдёт.
Всё суета-сует, и только в Боге суть,
И, веруя в Него, ты в Нём пребудь.
Пока не порвана серебряная нить,
Души, умей мгновеньем дорожить
И в простоте вкушать насущный хлеб,
Быть зрячим, днём и ночью видеть Свет.

Пока ты в жизни не достиг предел,
Люби жену, детей и свой удел,
Трудись, пока рука имеет сил,
Пока живой, пока ты не забыл:
Всё - суета, но в суете - зерно,
Бог в вечность сеет, с нами заодно.
И возвратится прах к земле сырой,
А дух - к Дающему; лишь в Господе покой.

Всё суета-сует, - но в этом беге лет
Звучит над бездной ночи Божий Свет.

Мне кажется, Господь меня оставил.
Закрылись надо мною Небеса,
Когда лукавый душу мне расплавил -
В неё ворвались мира голоса.

В своих молитвах колотясь о твердь,
Сорвал я голос, силясь докричаться…
Услышь, Господь, меня и мне ответь:
Зачем плохому в жизни приключаться?

Душа моя давно вошла в железо,
В котором вместе я с бедою и с тоской.
Пытаюсь выбраться, но это бесполезно -
Мне даже ночью не найти покой.

Нет утешения: оно - мираж на камне.
Рукой тянусь к Тебе, взываю к Небесам.
Ответа нет, и в этом тоже наказанье,
Мольба - как эхо к призрачным лесам.

Пронзает душу, дух и тело страх.
Шепчу: «Доколе, Господи? Доколе?
Неужто милость пресеклась в веках
И гнев замкнул щедроты в горькой доле?»

Бог мой вчера, сегодня, завтра - Тот же!
Вдруг просияло молнией в ночи:
Ты не изменишься, Ты не менялся, Боже,
Я Твоего искал огня в пустой печи,

Где сам золу развеял преткновенья.
Я спрашивал сквозь зубы: «Почему?»
Я требовал отчета в озлобленье:
«Зачем страданья духу моему?»

Бог не оставил. Изменяюсь я.
И в этой страшной, огненной ночи
Не «почему» терзает плоть моя,
А «для чего» опять во мне звучит.

Не прихоть, только повод к размышленью.
Вопрос «зачем?» - лишь повод к мятежам,
А «для чего?» - ступень к преображенью,
Дорога к новым Божьим рубежам.

Когда железо бьют - оно крепчает,
Безмолвие - преддверие речей.
Ты думал: брошен? Думал, Бог не отвечает?
Так речкой веры станет твой ручей.

И в час, когда псалом свой допоёшь, -
Уже не ты, Святого Духа воздыханьем,
Познаешь истину и всей душой поймёшь
Всю милость Бога, ставшей воздаяньем...

В таинственный и тихий час заката,
В святилище струился фимиам.
Две тени, отделившись от заката,
Вошли единодушно в Божий Храм.
Один вошёл, чеканя шаг по плитам,
Сияя ризой, полный важных дум.
Он перед Богом встал с лицом открытым
И над толпой вознёс молитвой ум.

Она текла по Храму величаво,
Но не к Творцу, к себе он речь держал:
«О, Боже, благодарен я за право
Быть не таким, как этот тёмный зал.
Благодарю, что я не лицемерен,
Не как грабитель, вор или убийца,
Не как блудник, что грязен и потерян,
И не как этот мытарь - кровопийца.

Блюду закон в роды-родов навек
И десятину Богу честно отдаю.
Мои дела чисты, как первый снег,
Я правду Божию Святую познаю».
Он говорил – и становился дальше
От Бога, распрямляясь во весь рост.
В словах его чуть меньше стало фальши,
Но сердце тихо превращалось в лёд.

Другой стоял, к колонне прижимаясь,
Почти во тьме, у входа в Божий дом.
Тяжёлый вздох из сердца вырываясь,
Стенал о чём-то главном, непростом.
Он не дерзал поднять глаза на Небо,
Лишь бил себя в измученную грудь.
Просил прощения у Бога, веря слепо,
И не пытаясь Бога обмануть.

Стекали слёзы по щекам небритым,
Горела совесть, как палящий ад.
По рытвинам души, грехом изрытым,
Лишь боль и стыд и очень горький взгляд.
Он знал одно, что гибнет без пощады,
Закон ему не в силах дать покой.
И в тишине, не требуя награды,
Шептал слова с пробитою душой:

«О, Боже! Ты судья нелицемерный!
Мне нечего нести к Твоим стопам.
Я изнемог, я прах, я ужас смертный,
Я словно пыль по каменным полам.
Будь милостив ко мне! Не по заслугам,
А по любви, что выше всяких слов.
Я грешен, Боже, я достоин к мукам…
Любовь Твоя - основа всех основ.
Вновь грешен я… Прошу не снисхожденья,
А чуда: чтоб разбитое срослось.
Прими моё от сердца сожаленье,
Прими мою вину и эту дрожь».

Умолкли оба. Смолкли песнопенья.
И тот, кто унижал, превознесясь,
Пошёл домой во мраке заблужденья,
В слепой гордыне сердцем не смирясь.
А тот, кто пал и бил себя смиренно,
Кто правды не искал в самом себе,
Пошёл домой в тиши благословенной,
Уже оправдан в вечности, в судьбе.

Так научи нас, праведный Спаситель,
Не мерить мерой свой, чужой удел,
А проходить невидимою нитью
Сквозь Истину в Твой вечности предел.

Лишь проходить невидимою нитью
Сквозь Истину в Твой вечности предел…

Закат уныло тут и там,
Сгущает тени по углам.
Полковник над бумагой спал,
Не веря собственным словам.

Мир опустел. Холодный зной
Страниц, исписанных тоской,
И рифм обманчивая гладь -
Не позволяла смысл познать.

«Я глух, - шептал он, - и язык
Мой груб и слово не звенит.
А стих хоть рифмами пестрит,
Но тайны Божьей не хранит.

Я есть тростник что на ветру…»
И в этот миг, в ночном бреду,
Пространство дрогнуло, как ткань,
Дохнуло холодом - и грань
Меж явью, бденьем или сном
Разверзлась в сумраке ночном.

Не гром, не буря, не гроза,
Но свет, пронзивший Небеса,
Отверз полковнику глаза -
Нет слепоты, теперь слеза,
Небесной синью разлилась.
В душе его в поток слилась.

Где нету ангельских зениц,
Нет званий, должностей и лиц,
Где нет меча и нет щита.
И только духа нищета,
Без Бога только в этом суть,
Познай, и в Господе прибудь.

И эта мысль страшней огня,
Знаменьем стало для меня,
Коснувшись слуха, как во сне,
Вмиг пробудился жар во мне.
Возник тихонький звук из туч,
Не арфа то, но Света луч,
Что струны нежно извлекал
Из бездны звезд и из начал.

И внемля арфе серафима,
Полковник, сбросив все сомненья,
Вдруг осознал, что в звуках мира
Нет воскресенья, нет спасенья.

А эта - не звучит, а длится,
Как кровь, бегущая в веках,
Как луч, упавший на страницы
И замерший в его строках.

Дрожание эфирной пыли,
Дыханье сфер, круженье сил,
Полковник слышал псов, что выли,
Среди нетронутых могил,

Как солнце движет океаном,
Как в жилах Бога свет течёт,
Как изначальный первый атом
Творцу всю славу воздаёт.

Тот звук вобрал в себя всю память,
Паденье Трои, плач вдовы,
И райский сад, где быстро таят,
И лед, и пламя синевы.

Внимал полковник духом тела,
Распятый на кресте тоски.
Он видел, как душа болела,
Вскрывая опыта пласты.

И вдруг, в гудении священном
Растаял ангел, звук утих,
Но откровением мгновенным
Остался в жилах новый стих.

Теперь он знал, зачем дана
Ему поющая струна:
Не для утех, не для услад,
Не ради лавров и наград -

Чтоб стать органом тишины,
Чтоб голос ангельской струны,
Пройдя сквозь смертное нутро,
Преображался в серебро.

Чтоб люди, слушая певца,
Не узнавали в нём лица,
Но ощущали холод крыл,
Которых ужас опалил,
И опалил, и воскресил.
И дал ему Небесных сил.

И внемля арфе серафима,
Полковник принял этот Свет,
И там, где смерть неотвратима,
Пошёл туда, где смерти нет.

И пишет он. Рука дрожит.
И этот трепет - между строчек -
Уже не смертным дорожит.
А верой в Бога... текст без точек...

Когда сгустилась тьма над миром,
И звёзд не стало в небесах,
Заклятье вышло из трактиров,
Со свитком древним на устах.

Оно гремело, словно битва,
Звеня металлом точных слов,
В нём не мольба, а укоризна
Приказ, рождённый из основ
Той магии, где рот глаголя,
Давно себя вознес на трон,
Где только ты, не Божья воля
Являет миру свой закон.

Заклятье плоть земли ломало,
Текло, как ртуть, по жилам рек,
Оно просило и взывало
О власти полной, чтоб на век.

И вызов бросило в зенит:
«Кто тут со мною говорит?»

Она тиха, как вздох над свечкой,
Молитва - странница в пыли.
Она стояла за крылечком,
Не требуя щедрот земли.
В её словах ни капли гнева,
Ни меди властной, ни огня,
Она дитя, что смотрит в небо
Средь наступающего дня.

Она не знала «дай» и «сделай»,
Не гнула мир под свой кулак.
Душа, распятая на теле,
Лишь освещала полумрак.

И вот сошлись, забыв о смерти,
Где поле - пепел и зола:
Заклятие в железной тверди,
Молитва в ней ни капли зла.

Сначала вихрь пошёл стеною -
Заклятье бросило «Умри!»
И черной молнии змеёю
Вонзилось в сердце до зари.
Оно кричало: «Ты, железный!
Ломай основы и скрижали!
Ты бог себе, себе полезный
Зачем тебе других печали».

Но та, в молчании застыв,
Не подняла ответный щит.
Она шептала свой мотив,
Где каждый звук едва дрожит:

«Да будет воля лишь Твоя…
Прости им, Отче, и меня…»

И рухнул каменный приказ!
Заклятье взвыло, словно зверь:
«Ты кто?! Ты где?! Ты против нас?
Здесь только сила, верь - не верь!
Я разделяю и дроблю,
Я легион во тьме кромешной!»
Молитва ей: «Я всех люблю,
Я пот и кровь в ладони грешной».

Текла борьба почти на равных,
Трещало время, гнулся свод.
Заклатье память дней тщеславных,
Молитва свет сквозь серый лёд.
И дрогнул враг. Сейчас впервые
В нём усомнился гордый дух.
Слова познало не простые
Что человек к ней слеп и глух.

А тут - незрячая старуха
Смотрела, словно в глубь веков,
И говорила прямо в ухо:
«Отдай мне боль твоих оков».

Когда ж Заклятье истощило
Все доводы, весь чёрный яд,
Когда иссякла злая сила
Обрушив яростный заряд
Оно воззвало: «Помоги!
Ты кто? В тебе нет вещи, плоти!
Ты - словно шёпот у реки,
Ты то, что нет в моей работе».

Молитва тихо подошла,
Не наступая на гортань,
И как сестра, а не стрела,
Сказала очень тихо: Встань.
Она не стала добивать,
Не зачитала приговор.
«Пойдём со мною ночевать,
Мой милый враг, мой вечный вор.

Ты был мне равен, даже боле,
Ты дал мне опыт крепких крыл.
Ведь на земном, на ратном поле
Никто, как ты, не укрепил
Мою надежду, в вере в слове,
Мой тихий дух, мой горний свет.
Ты - доказательство живое,
Что смерти и в помине нет.

Ты золотом переплавляло
Мою незримую броню.
Тебя мне просто не хватало,
И я тебя благодарю».

Заклятье плакало впервые
Беззвучной влагой грозовой…
И растворялись вековые
Столпы над чёрною рекой.

А на рассвете двое в белом
Ушли, держась за руки, вдаль
Одно с лучистым тёплым светом,
Другое снявшее печаль.

И стало ведомо отныне
Всем, кто вступает в этот бой:
Нет ничего прочней до ныне,
Чем тихий голос над тобой.
Заклятье только меч, железный,
Оно сильней, когда разит.
Но лишь молитва в час над бездной
Врага собой преобразит...

В час скорби Господа зову,
Слезами орошая ложе.
Мой Бог, услышь мою мольбу,
Когда никто помочь не может.
Моя рука не устаёт
К Тебе тянуться для спасенья,
Но дух мой муку познаёт:
В ней нет ни капли утешенья.

Я вспоминаю о Тебе
И содрогаюсь от боязни.
Я изнемог уже в борьбе,
Мой дух исполнен скорбной казни.
Очей сомкнуть мне не даёшь,
Я потрясён, язык немеет,
А там, в ночи, где тьма и дрожь,
Мой дух спасенья не имеет.

Я дни минувшие зову,
Года, что канули во тьме.
Я песни мудрые пою
И задаю вопрос себе:
«Ужель Господь меня покинул,
И милость пресеклась навек?
Ужель лукавый сеть накинул:
Где Бог твой, бедный человек?»
Ужель забыл Бог миловать?
Свой гнев над мною воцарил?
Не хочет щедрость мне являть,
И след Его давно простыл?»

Но говорю я: «Жив мой Бог,
Он даже в этой воле Божьей».
Сквозь тьму сомнений в мой чертог
Проник в день самый непогожий.
Я буду помнить чудеса,
Что Ты, Господь, мне сотворил,
Я вникну в древние дела,
Что Ты в веках мне подарил.

Свят путь Твой, Боже, нет иных!
Кто так велик, как Ты, Владыка?
Ты царь царей всех царств земных,
От вздоха и до сердца вскрика.
Тебя, Господь, увидев, воды
Всплеснули в ужасе немом,
Взревели бездны, и природа
Затрепетала пред Творцом.

Где тучи воду изливали,
Звучало гласом громовым,
Разрядом молний прошивали
Весь небосвод, скрывая дым.
Твой гром катился в круге неба,
Гнев молний землю озарил,
Дрожала твердь, кусками хлеба,
Где гнев стихий поток излил.

Твой путь - в морях, в воде великой,
Твоя стезя сокрыта в ней,
И след Твой, тайною безликой,
Неведом для земных очей.
Но, как стада овец ведомых,
Ты вёл Свой избранный народ,
Толпу людей, Тобой влекомых,
Сквозь толщу моря путь вперёд.

Сквозь бездну вод, сквозь гром и пламя
Ты к тихой пристани ведёшь,
И, наконец, смыкая веки,
Я верю: Ты меня спасёшь...

Не молния, не гром, не голос трубный,
Не пламень, поражающий Небесный,
Откроют правду в день великий, судный,
Сорвав все маски, смоет бред словесный.
Но тихий свет, пронзительнее стали,
Прольется в сердце, в помыслы, в дела…
Где те, что «Господи!» устами восклицали,
Но жизнь которых без Него прошла.

Толпа стоит у самых врат чертога,
В одеждах тлена, в нимбах суеты.
Кричат: «Мы всё Тебе! Мы всё во имя Бога!»
Свои грехи скрывая в духе нищеты.
Один взывает с видом мудреца
В глазах - огонь пророческой борьбы:
«Пророчествовал я, от Твоего лица,
Вещал слова я для людской судьбы...»

Другой кричит: «А бесов разве мало
Я сокрушал, творил святой обряд?
Всё именем Твоим, их племя в ад бежало,
И духи тьмы меня боялись во сто крат!»
И третий вслед, показывая руки,
Елей чудес здоровьем освещал:
«Врачей искусней исцелял я муки,
И мертвым плоть по слову возвращал!»

Молчание. Ни вздоха, ни движенья.
Лишь бездна звезд над бездною души.
Какая скорбь в грядущем отреченьи,
В великой, беспощадной сей тиши!
И голос, мягче шёлка, но суровей,
Чем меч, разящий мысль наискосок:
«Я никогда не знал вас, люди крови,
Творцы неправды и кривых дорог».

«Пророчили, но где же ваши слёзы
О тех, кто пал, о тех, кто бос и наг?
Вы гнали бесов, вырастив угрозы
В садах, где вами втоптан каждый злак.
Моею силой упражнялись с тленьем,
Но не творили милость и покой.
Вся ваша вера стала преступленьем
Жизнь без любви с гордынею пустой».

Не всяк, взывавший голосом привычным,
Кому обряд как медь кимвала бой,
Войдет на пир под небом безграничным,
Где Агнец ждет смиренных в свой покой.
Но тот войдет, кто волю Бога свято
Не на витрине сердца выставлял,
А кто в тиши, для Бога, без возврата,
Свой хлеб и кров с последним разделял.

Так не ищите громких откровений,
Чудес, пророчеств, бесов изгонять.
Страшнее нет Творца благословений,
Чем сердце, что не стало сострадать.
Стучите в дверь не языком, а жизнью,
Где вера в Бога есть не вера в чудеса,
А та, что крест несёт с любовной укоризной
К другим, к себе, и тем восходит в Небеса.

Не чудеса, не власть, не песнопенья
Отворят сердцу Божий тесный вход,
А только миг, когда без побужденья
Ты разделил с другими голод, и восход.
И в час, когда умолкнут все глаголы,
И стихнет гул хвастливых, громких слов,
Нас встретит Бог и все Его просторы
Его любовь основа всех основ...

День независимости американского правительства от народа;) Песню на этот и другие стихи можно прослушать на "Поэбуке"

Смотрите люди, за стеклом брони,
Страны правительства сыны,
В довольстве едут дни за днями.
И небо кажется над нами
Одной огромною бедой.
Здесь независимость стеной
Отделена от площадей,
Где мы, скопление людей,
Стоим, им машем, рот раззявив,
Себя в мобильниках прославив.

Правительства огромные полки,
От наших слёз, а также от руки,
Что тянем к ним опять за подаяньем.
Но независимы они своим молчаньем,
Обезопасили уже давно дворец.
Они себе судья, венец и жрец,
И даже божество, и пишется указ
Тупой толпе, что из народных масс,
Которой можно будет помыкать,
По праздникам давая погулять.

Правительство свободно от народа,
Но независимость его другого рода
Плывёт давно в глубинах этих дум,
Их независимый, а также праздный ум
От нужд, от горя, даже от напасти.
Оно свободно и от нашей страсти
К свободе, к чести или к переменам.
Оно сном разума обходится и тленом
Насущных благ себе, отжатых впрок,
Ещё зарплат, не выплаченных в срок.

Их личный праздник - это их парад
Того, чему никто давно не рад.
Но почему-то хлопать стал натужно.
Народ, что раньше лихо, простодушно
Махал, и хлопал, и кричал ура
Конец пришёл, задуматься пора.
Вот потому в печальном этом дне
Не наша вольность, нет её, во мне
Ни капли гордости, и я опять уныло
Смотрю картину ту, что мылом-мыло
Где от народа быстро откупились,
И где грехи по-быстрому простились
Всем тем, кто должен быть слугой,
Служить народу с согбенной спиной.

Не служат, нет у них стезя своя,
Но скоро жизнь закончится твоя,
Настанет час, когда сойдут снега
Растаяв, хлынет ярая река
Той честной, независимой, другой,
Свободной, неприрученной рекой
Людей способных, честных, смелых,
Что всё изменят, скинув омертвелых
Слуг для народа от большой страны,
Как лист гнилой, все будут сметены
Придут, разбив пределы их оков,
Лишив надежды будущих пиров.

Ну, а пока ещё не наступило время
Сломать на нас наложенное бремя
Под звон пустых речей оцепенелых,
Боящихся народа слуг несмелых.
Пишу, свидетель мне тому природа:
«С Днём независимости власть имущих от народа!»...

Рекою мудрости бежали воды вдаль,
На берегу был путник, ждал извоза.
И лодочник, оставив вмиг причал,
Весло схватил, сменив движеньем позу.

Он ловко лодкой к берегу приплыл
И принял путника к себе на старый борт.
Зачем здесь путник? Что он здесь забыл?
Здесь речка времени, не море и не порт.

Ладью качнуло. Странник вдруг заметил
На вёслах, что в уключинах скрипели, -
Он выжженные надписи приметил:
На правом «Веруй», а на левом «Делай».

Усмешка тронула уста земного гостя:
«Зачем на вёслах надписи, старик?»
Одно лишь понял я, что это всё не просто,
Сейчас поэтому такой вопрос возник.

Рукой взял молча лодочник весло,
Где надпись «Веруй» сделана когда-то.
Взмахнул веслом - и лодку понесло,
Заволокло круженьем без возврата.

Водоворотом мыслей, снов и планов,
Где берега слились в мираж один,
Где не было маршрутов караванов,
А был один пустой, бесплодный дым.

«Вот так и я, - промолвил перевозчик, -
Всё думал, как бы речку перейти,
Но оставался в Вечности извозчик,
Не в силах миг от вечности спасти.

Кружил на месте, замыкал теченье,
Был пленником своих же берегов,
Где вера без движенья - заключенье,
Узором вечным пройденных кругов».

Он бросил левое. Схватился за второе,
Где надпись «Делай» пламенем легла.
Весло вгрызалось в поле водяное,
И лодка вновь по кругу поплыла.

Удары частые, порывистые, злые,
Стихия действий, ярость без ума.
Вспенились, потемнели волны злые,
Над ними та же замкнутая тьма.

«И это крайность, - молвил старый кормчий, -
Я много суетился, тратя дни в борьбе,
Не видел цели, был душою скорчен,
Кружась навстречу собственной судьбе.

Дела без веры - судороги в теле,
Пожар в степи, что всё спалил дотла.
Мы в нашей спешке многого хотели,
Но лодка наша к цели не плыла».

Взяв два весла, ударил воду разом -
В порыве «Веруй» вместе с «Делай» слил.
И, чётко повинуясь рук приказам,
Челнок, разрезав реку, вмиг ожил.

Прямой стрелой, минуя водоверть,
Навстречу солнцу, что на том краю…
«Смотри, - сказал он, - победили смерть
Лишь те, кто обручили мысль свою

С деяньем рук. На каждый взмах вопроса
Должна быть воля - точный твой ответ,
Тогда ладья минует все утёсы
И выйдет к Свету, где сомнений нет.

Запомни, путник: левое весло -
Оно есть вера, Духа созерцанье.
Но правое - упрямое весло -
Даст ход мечте, облечь её в дыханье.

Греби же в лад! Одним - лишь круг начертишь,
Другим - другой, обратный чертишь круг.
Лишь в равновесии, когда ты бурю встретишь,
Своих не бросишь ослабших рук».

Сказал. И тут же лодка ткнулась в берег.
Сошел на сушу молчаливый гость.
Он стал мудрей, теперь он начал верить,
В реке сомнения оставил и былую злость.

А старый лодочник, и шутки тут не к месту,
Растаял в утреннем тумане, словно миф,
Оставив нам завет, что ныне стал известен:
Кто в Бога верит и творит - тот будет вечно жив..

У городской стены, где церковь вековая
Стояла гордо над булыжной мостовой,
Готовился открыть хозяин, зазывая,
Кабак и в нём иметь прибыток свой.
Служанок нанял и вкатил бочонки,
Повесил вывеску «До первого глотка»,
И в предвкушении наживы звонкой
Стоял счастливый возле погребка.

Но в ночь, когда заря погасла,
На город двинулась свинцовая гроза.
Земля дрожала, небо будто масло,
И в нём метались молний образа.
И в церкви в этот час ненастный
Монахи, дружно сидя у окна,
Молитву пели, чтоб удар ужасный
Не миновал источника греха.

И грянул гром, и молнии не в башню,
Не в старый дуб на княжеском дворе,
Не в сельский дом, дорогу или пашню
В кабак, сиявший утром в серебре!
И вот огонь лизнул бочонки с ромом,
Хлестнул по стенам, выбил потолок…
И к небу, словно в назиданье грому,
Взлетел из мрака огненный цветок.

К утру остались головни да лужи,
Чадя, чернел обугленный порог.
Хозяин выл, монах, забыв про стужу,
Ликуя, славил громко: «С нами Бог!»
«Господь ответил праведному хору!
Поругано гнездо мирских утех!»
И старший поп вознёс на колокольню
Свой благодарный, с перезвоном, смех.

Но радость их была, увы, недлинной:
Кабатчик, видя дырку в кошельке,
Понёс обиду в суд со слезой невинной,
С прошением на дорогом листке:
«Пускай теперь церковники оплатят
Убыток мой, здесь заговора вонь
Несли свои с усердием проклятья,
На мой очаг накликали огонь!

Они молились, бизнес мой разрушен,
Чтоб я по миру с сумкою побрёл,
И Божий гнев молитвам их послушен,
Их Бог меня сейчас в убыток ввёл».
Судья их вызвал. Те же открестились,
Качали рясой, прятали глаза:
«Мы о себе тихонечко молились.
При чём тут Бог? Ненастье и гроза.

И за грозу Господь наш не в ответе,
Молитвы наши есть смирение одно!
Не нам тягаться с катаклизмом этим,
Не нами кабаку сгореть дано».
Судья молчал, как будто даже спал,
Перстом по тоге медленно водил,
Потом в сторонку писаря позвал
И, усмехнувшись, так проговорил:

«Вердикт пока мне в голову не входит,
Но из речей, что собраны в суде,
Вещица любопытная выходит,
Невиданная раньше мной нигде:
Истец-кабатчик, он пройдоха старый,
В могущество молитвы верит так,
Что требует с попов хабар немалый,
И эта вера в Бога не пустяк.

А весь церковный клир - отца святого,
Им в рясах чёрных, видно, невдомёк:
Дрожат в суде и отрицают силу Бога,
Когда есть шанс облегчить кошелёк.
Так кто тогда воистину духовен?
Кто верует, как разрешить вопрос?
Владелец кабака, он грешен и виновен
В признаньи силы, что даёт Христос.

А может, те, что стоя пред распятьем,
Бормочут вслух, но про себя - ни-ни?
Где выбор между силой и заклятьем,
Есть факт один из этой болтовни:
Урок для дела бесконечно важен:
Кто молится, давно не зная цену слов,
А кто не молится, но верит в Бога даже,
Но денег жаждет и оплат счетов».

Сказал и в книгу записал с ухмылкой
Он вывод этот, спрятанный в делах.
А за окном над площадью безликой
Гроза иная скрыта в облаках.

Там за окном над площадью безликой
Гроза иная скрыта в облаках…

В делах, где нужен явный результат,
Где жизнь совсем не терпит тишины,
Запомни, друг мой, брат или собрат:
Закон един для всех во все часы.
Что вялым членом, сколько ни старайся,
Детей не сделаешь. Поэтому смиряйся
Ты с тем, что в жизни слава и успех
Не любят скисших и пустых утех.

Оставь тому, кто духом нищ и хил,
Унылый лепет выдохшихся сил.
Взгляни на мир: в бореньи естества
Не знает почести сухая трын-трава.
Зерно, что дремлет в затхлости амбара,
Не даст ростка, не ведая пожара
Весенних гроз и ярость от воды.
В нём жизни нет, а есть следы беды.

Иная стать есть в луке, в тетиве:
В ней песнь о цели, а не о тщете.
И если с силой лука тетиву не тянут,
Стрела мертва, цветы победы вянут.
Так и мужик: доколе дремлет плоть,
Ему вовек себя не побороть.
Покуда соки дремлют взаперти,
Не жди плодов, хоть лоб себе крести.

Запомни крепко естества завет,
Что в жилах наших свой даёт совет:
Не тем силён творец, кто много мнит,
А тем, в ком страсть стальным копьём звенит.
И там, где нету напряжения жил,
Где ты молитву лени совершил,
Там даже Бог, взирая с высоты,
Не оживит твои заветные мечты.

Стекают дни в губительную Лету,
Когда ты чужд духовному расцвету.
Нужна не просто жажда, но - напор,
Плотины рвущий яростный узор.
Чтоб семя мысли, брошенное в пашню,
Взошло на ней не сорняком вчерашним,
А деревом тугим и полным до краёв
Живой любовью будущих плодов.

Пойми, что «нет» и вялость - это тлен,
Позорный плен твоих худых колен.
Успех упруг, как мышца скакуна,
Он не допустит ленности и сна.
Всё в мире, что велико и могуче,
Рождается из напряжённой тучи:
Будь то дитя, поэма или дом -
Лишь сжатой силой мы их создаём.

P.S.
И если хочешь что-то сотворить,
Умей хотеть, дерзать и силу жить.

В одном служебном кабинете
Сидел полковник за столом.
Он размышлял о смысле жизни,
О том, что будет с ним потом.

Годами службы жизнь отмерив,
В ней тридцать пять календарей,
В Москве служебная квартира,
И память самых лучших дней.

Отдать бы мозг свой лейтенанту -
Он показал бы всем тогда…
Его бы молодость всё знала,
Моя же старость всё могла…

А за окном Москва дышала
Июньским ливнем проливным.
Полковник вспоминал начало,
Далёкий год и первый дым.

Призвали в девяносто первом,
Ещё мальчишку, в смутный час.
Сказал комвзвода на рассвете:
«Вам всем пипец пришёл сейчас».

Держась за честь и за погоны,
Хоть стали срамом для страны.
Страны последние патроны
В лихие годы, ночи, дни.

Года неслись, и жизнь получше стала,
Менялась власть, указы и страна.
Из пепла медленно, но всё-таки вставала,
Пришли и в армию другие времена.

Внутри остался самый первый навык:
Не предавать, не врать, не воровать.
И хоть порой хотелось бросить на пол
Бумаги, зверем взвыть и всех послать...

И тридцать пять календарей уже не груз,
А корни, что уходят в глубь державы.
Москва, квартира, служба ну и пусть,
Но главное - горячий след от лавы,

Который он мальчишкой проложил
От взвода первого до этих коридоров.
Он честно жил. Он верно сторожил
Ту Родину, что выше разговоров.

Окончена поэма. В кабинете
Горит настольной лампы тусклый свет.
Сидит полковник в этом тихом свете
Державы нашей крепкий силуэт.

Играют трубы, флаги реют,
Спешит колонна заводская,
Весна бурлит и душу греет,
Ликует площадь Первомая!

Гремят плакаты: «Миру - мира!»,
Кругом улыбки, смех и гам,
Но посредине тротуара
Стоит трагический «фиг-вам».

Девчонка в платье лет шести,
Стоит, надувшись, как сычок.
В руке на палочке видны
Воздушных шариков пучок.

Шары - мелодия простая:
Там красный, синий, голубой,
Но рожица у ней - кривая,
Как будто апельсин гнилой.

Там ликованье, тута драма,
Шумят, поют который час,
А у девчонки взгляд, как яма,
В нём пролетарий - не про вас.

- Ты что не празднуешь, принцесса? -
Спросил её усатый дед.
- Ты ведь участница процесса? -
Оркестр, салют, весне привет!

Девчонка дёрнула плечами,
Вздохнула тяжко: «Ну и пусть».
Ей говорят: «Иди за нами!»
- Да отвяжитесь, - шепчет грусть.

Вокруг хохочут забияки,
Щекочут шариками нос,
А ей обидно, ведь во мраке
Назрел один большой вопрос.

Шары держала, словно гирю,
Пока вдруг ветер-озорник
Не дунул так, что в этом мире
Шар оторвался в тот же миг.

Рванулись в небо, закружили
Гирлянды, ленты, конфетти,
И нашу хмурую богиню,
Слова накрыли: «Шар летит!»

И вдруг - о чудо! - все мужчины,
Весь Первомай, как есть, ожил:
Ей дали пряник из корзины,
И каждый шарик предложил.

Ей навязали их охапку,
Под сто «ура» и общий смех,
Потом как меховую шапку
Подбросили девчонку вверх!

Она сказала: «Ладно, люди,
Ваш Май уже не так уж плох.
Авось, и завтра праздник будет?» -
Над площадью пронёсся вздох.

Мораль стиха тут такова
(Поймёт и ёжик, и сова):
Не верь зевакам, их словам,
Коль шар в руке - ты
счастлив сам!

Сошлись однажды в летний зной,
Под старой яблоней большой,
Писатель с трубкою резной
И садовод с кривой спиной.

Душистый чай, пчелиный гул,
Речь о погоде и о розах,
О том, что первый лук уснул,
О переменчивых прогнозах.

И вдруг садовник, кепку сняв,
Сказал, окинув взглядом сад:
- Послушай, друг, идею взяв,
Тебе вручить я буду рад

Сюжет для нового романа.
Сам не возьмусь: моё перо -
Лопата, грабли, я упрямо
Скажу, что это не хитро,

И мне, признаюсь, неохота
Бумагу кляксами марать.
Моё призвание - работа
Копать, сажать и поливать.

Зато в твоих руках словесность
Великолепно расцветёт! -
Писатель, оценив любезность,
В ответ слегка раскрыл свой рот,

Взял яблоко, надгрыз немного,
Усмешкой тронул угол губ
И молвил тихо, но не строго,
Собрав чаинки в чайный круг:

- Спасибо, друг! Дарю тебе
Огрызок яблока. Смотри:
В нём семечки возьми себе,
В них сад скрывается внутри.

Я вырастил бы, если б только
Умел я сеять и растить.
Но вот огрызок - лишь огрызок,
Он полежит и станет гнить.

Ты посади их нежно в землю,
Чуть прикопай и дай воды,
И очень скоро, в это верю,
Увидишь славные сады.

Ты соберёшь плодов оттуда
По благодати: сад взойдёт,
Прекрасный, сочный, словно чудо!
А мой роман? Он подождёт,

Пока идея, как Иуда,
Не поцелует смысл в уста,
Он будет в ожиданьи чуда,
Не встанет текста полнота

Путём возни, пера и палок.
Ты мне - сюжет, тебе - я плод,
Вернее, косточки от яблок.
Пускай у каждого цветёт

Садовнику плоды - награда,
В них виден труд ещё любовь.
Ушёл писатель в ночь из сада,
Чтоб слово вырастить из снов…

У всех продуктов неизбежности финал
В миру так быстро портящейся снеди.
Где хлеб черствеет, лишь рассвет настал,
А плесень синькой метит сыр в обеде.

Здесь молоко, забытое на миг,
Уже ворчит и киснет втихомолку.
А фрукт любой вообще двойной старик:
От было «вкусно», дальше «вспомнить только».

Подарок южный, авокадо плод,
Чернеет, чуть моргнёшь, внутри и с краю
Всё движется, спеша, и всё гниёт,
И всё кричит: «Съедай, я погибаю».

Весь мир еды живёт под стук часов,
Где каждый час есть шаг к уничтоженью.
Бананы белые чернеют - смысл таков,
Картофель прорастает в исступленье.

И в этом царстве бренности основ,
Где тлен закон, а свежесть исключенье,
Где мы воюем с плесенью без снов,
Один продукт находится в забвенье.

Он - это мёд. В шкафу. Простая сласть.
На антресолях. В банке под столом.
Над ним и время не имеет власть,
И плесень с гадким липким ремеслом.

Он пережил ремонта три подряд,
Пять переездов, суету и даже быт.
Ему неведом гнили смрадный яд,
Спокойным старцем он в строю стоит.

И дело не в волшебных амулетах,
Не в заклинаньях пасеки лесной,
А в истине, что спрятана в ответах:
Созданье мира в крепости иной.

Представь себе не лучшую среду:
В ней нет воды микробу, чтобы пить.
«Пи-аш» давно пророчит им беду,
Здесь негде плавать, также негде жить.

Вот археолог кисточкой сметает
На ветер пыль тысячелетий, как золу.
В гробнице, где лишь призраки летают,
В горшочках разных пища на полу.

Горшочек с мёдом. Он тяжёлый, грубый.
Засахарился, стал темней, чем ночь,
Покинул форму? Нет, но стиснул зубы.
Ему и вечность не смогла помочь

Стать мёртвым. Он живой, и он съедобен.
В нём спит памирский ветер, критский зной,
Пыльца цветов, которых нет в природе,
Забытый день пчелиный трудовой.

Пока шакалы времени глодали
Империй кости, обращая в прах,
В том тёмном мёде тихо звёзды спали,
И память их в прошедших всех годах.

Пчела не просто фабрика сластей,
И не конвейер сладостей для чая.
Она - создатель сути из частей,
Она - мелодия творения простая.

Без заводских гудков, без этикеток,
Без лозунгов, рекламы: «мёд навек!»,
Без длинных «Е», и всяческих таблеток,
Рождён бессрочным в этот срочный свет.

Природный сейф. Биологический покой.
Где время разбивается, как волны.
И вот что важно: золотой, густой,
Он учит только стойкости безмолвной.

Не потому, что яростно сражался,
А потому, что с самого утра
Среду такую создал, где не взялся
Ни враг, ни тлен, ни порчи мишура.

Пока мы трём заплесневелый сыр,
Ножом счищая гнили слизь и копоть,
В ведро бросаем проклятый инжир,
Чтоб эту гниль с плода потом не слопать,

Мёд смотрит с полки мудро, как монах,
Пережидая вечность в янтаре.
В его горящих золотых глазах
Нет суеты, нет страха на заре.

Он к нам сейчас взывает с тихой ленью:
«Не нужно биться с хаосом в бою.
А нужно сделать, чтобы разложенью
Не дать совсем играть в игру свою.

Не возводи барьеров, капонир,
Не брызгай ядом, не маши огнём.
Будь мёдом и создай свой мир,
Чтобы врагу совсем не жилось в нём.

И будешь ты стоять за часом час,
Пока плоды гниют, а соки бродят,
И Вечность не посмеет тронуть вас,
Здесь тлен и плесень мимо вас проходят».

Мораль проста, тягуча и густа:
Не будьте тем, кто вечно с кем-то бьётся,
А тем, в ком жизнь не кончится, пока
Среда для смерти в нём не создаётся...

Послушайте повесть, про ветер степной,
Про рокот прибоя у скал.
О том, как взошёл над чужою землёй
Чужой, ненасытный оскал.

Сперва были люди великой души,
Хранители древних богов.
В бескрайних просторах безмолвной глуши
Текли вереницы веков.

Стуча громко в бубны, следили полёт
Орла у священных вершин, -
Никто и не ведал, что скоро придёт
Корабль из мрачных пучин.

Явились они - бледнолицый народ,
С Европы бегущий от бед.
Пираты, отребье, здесь вор и банкрот,
Сколачивать Новый свой Свет.

И дрогнула твердь под копытом иным,
И встал незнакомый всем форт.
Под дым порохов, словно жертвенный дым,
Был продан и предан весь род.

Из десяти девять их полегло,
Кто выжил - с земли всех изгнали.
Вот так новый мир и великое зло
Здесь сделали местом печали.

Британия властно накинула цепь,
Прислала налоги и суд.
Тогда поселенцы сказали: «Не сметь,
Пусть громы свободы грядут!»

И грянули громы, и наземь упал
Обветренный вражий штандарт.
Так мальчик колоний мужчиною стал,
Встав в строй из таких же солдат.

Но в сердце уже у свободного льва
Внутри поселилась змея:
Под крики о равенстве, в те же слова
Вплеталась и рабства петля.

Потом покатились фургоны на Запад,
Скрипя по костям и мечтам.
Дорогой железной ещё хлопка запах
Делили страну пополам.

Восстал брат на брата, и в огненной мгле
Сгорели сады и дворцы,
Чтоб после, на выжженной, мёртвой земле,
Нажить золотые венцы.

Штыком прикололи свободу к листу,
Но тень не стереть с мостовых.
Потом наступила другая пора -
Эпоха мечтаний пустых.

Империя съёжилась, стала стара,
В пыли позабытых хлебов.
Великий упадок, депрессий пора
Средь разных дорог и столбов.

Но мир, как назло, полыхнул, запылал,
Война дух депрессий сняла,
Отправив в промышленность сильный сигнал,
Из праха страну подняла.

Кровь мира пошла на железо, штыки,
На золото, на купола.
На танки, снаряды и на корабли -
За всё ей платили сполна.

И стала она словно хитрый купец,
Владычицей всех берегов.
Где хочет - зажжёт, и наступит конец,
От атомов - мир городов.

Воздвигла над миром безжалостный лик,
Ей мир - словно поле для псов.
Зачинщица распрей, хозяйка интриг,
Без собственных древних основ.

Но помни, о слушатель: даже гранит
Становится пылью в веках.
Вознесшись империя прямо в зенит,
Исчезнет в забвенья песках.

Великий пал Рим, и падёт Вавилон,
Любая твердыня - лишь миг.
Никто не избегнет судьбы и времён -
Ни зверь, ни пророк, ни старик.

Уймись же, заморский хмельной великан,
Не вечен твой праздный чертог.
Ты строишь свой дом на костях многих стран -
Забвенье и мрак твой итог...

Повсюду вместе с нами он,
Мерцает тихо крепкий сон.
И ждет мгновенья своего,
Когда ты включишься в него.

Включил расширить кругозор,
Мир новостной: успех, позор.
Жизнь пролистал, вошёл в игру,
А мог бы жить. Но ты в долгу

Пред ним, кто ловко взял в полон
Твой первый вор, твой ТЕЛЕФОН.
Он даже в радости и в скорби
Людей всех превращает в зомби.

Второй разбойник - паутина,
Всем людям словно пуповина.
«На пять минут зашел узнать» -
Теперь не хочется вставать.

Он ИНТЕРНЕТ, где смех над кошкой,
И ссылки в ленте, как матрешка.
Здесь знаний вечная весна,
А мудрость в чайной ложке сна.

Шумит прибоем новостным,
В миг делая тебя пустым.
И время вылетом в трубу
Уходит в вечность, в пустоту.

А третий вор - учтивый тать,
Привык за ребра обнимать.
Болтать о тёте, о дожде,
О чьей-то странной бороде.

Эфира липкой болтовни,
Где есть эмоции одни.
Мы тратим пыл сердечных гроз
На ворох высосанных поз,

Боясь прервать беседы нить…
Куда страшней, чем нагрубить.
Вор времени для нас родня,
Он есть ПУСТАЯ БОЛТОВНЯ.

Четвертый - призрак в голове,
Что бродит в мысленной траве.
Вчерашний спор, грядущий страх,
Мечты о будущих мирах.

Прокрутка диалога с другом,
Где ты с весельем иль с испугом
Сидишь, не двигая рукой,
Ведя внутри незримый бой

С собой, а может и с другими,
Проблем, заботами пустыми.
И не дойти ему к пределу,
Вор это - МЫСЛИ НЕ ПО ДЕЛУ.

Есть пятый: громкий, как беда,
Коробка хаоса и зла,
Где крик, реклама, шок и глянец,
Чужой судьбы кривой румянец.

Шум катастроф со всей Земли
В ушах покорных пролегли.
Ты думаешь, что в курсе дел,
Которых в ящике смотрел?

Он ТЕЛЕВИЗОР, вор главнейший,
Он вроде пятый, но первейший,
Вгоняет нас согласий без
Опять в пустой словесный стресс.

Шестой - хитрейший из зверей,
Ворует тайно, без затей.
«Сто фильмов, что посмотришь ты»,
«Сто признаков чужой беды»,

«Советы, как прожить до ста»,
«Сто и ещё одна верста»,
Скользит по строчкам равнодушно,
Уму и сердцу не послушно.

Он есть для всех одна судьба,
В мозг льётся сточная труба.
Он ИНФОМУСОР, спам и звон,
Укравший время, мир и сон.

Шесть демонов стоят в кругу,
И я от них опять бегу.
Закрыл закладки, приложенья,
Прервал пустые выраженья,

Встал резко, выключил вай-фай,
Всё, ИНТЕРНЕТ, навек прощай.
Стряхнул с сознанья инфопыль,
Эфир заткнул, и в мозге - штиль.

Вкусив триумф, минуты сладкой,
Вот тишина. В руках с тетрадкой.
Сижу в тиши. Минута словно век.
И понял то, что бедный человек,

Узнал сейчас, кто времени есть вор,
Познав душой своей немой укор,
Когда, очистив все свои пути,
Куда не знаешь, для чего идти...

Песню на этот стих можно послушать на "ПОЭМБУКЕ"

Смешно мне слушать это, право слово,
Когда твердят, что старость - это тьма,
Что жизнь на пенсии уныла и сурова
И сводит старых медленно с ума.

Что это безнадёга и тоска кручины,
Беззубый рот и очень горький вздох.
Мы сами от рожденья до кончины
Из всей картины видим только бок.

Нет, старость - это точно дар бесценный,
Она - не ноша есть и не мешок с бедой,
Она есть жизни свиток драгоценный,
Покрытый пылью, правда, золотой.

Пусть волос белый, словно снег январский,
И поступь стала вроде тяжелей,
В душе огонь свирепствует бунтарский
В груди телесной старенькой моей.

Лица морщины - это не овраги,
Не трещины на очень хрупкой вазе,
А письмена, заметки, карты, знаки
О прожитых мгновениях рассказе.

Вот здесь, у глаз, видны следы от смеха,
Там, на челе, - упрямства злая нить,
След на щеке - достатка и успеха,
С которыми мне суждено дожить.

И пусть ветшает это тело-платье,
Износится с годами плоти ткань,
Моложе делать - в этом разве счастье?
Оно лишь плоть лелеять перестань.

Скрипит костями, словно мачта в море,
Ха! Ну и пусть! В душе я капитан.
Я в ней собрал и свет любви, и горе,
Я сам писал свой собственный роман.

В моей кладовке - россыпь разных знаний,
Я знаю вкус и даже цвет дождя,
Я помню жар от всех былых желаний
И даже холод слова первого: «нельзя».

Я различаю ложь давно по тону,
По вздоху вижу в сердце липкий страх,
Я шлю поклон любви, её закону,
Что держит мир пока в своих руках.

Моя душа - она не пыльный склад,
А знаний храм с раскрытыми дверями,
В ней голоса друзей ещё звенят,
Которые ушли вслед за тенями.

Они все живы, если я их помню,
Пока во мне их будет речь звучать.
Воспоминаньями хорошими заполню
Архивы памяти, в них времени печать.

Я стал спокойней, но совсем не пресен,
Я словно старый выдержанный ром.
Мне ведом ад и рай, и даже хор без песен,
Как Соломон, я стал мудрейшим королём.

Болят суставы? Что ж, тут непогода...
Не потанцуешь быстро - ну и пусть!
И в этой несвободе есть свобода,
Я разгоняю по-другому сердца грусть.

Взамен могу я прямо на рассвете,
Пока весь город очень крепко спит,
Услышать сердцем, как играет ветер,
И видеть, как в траве роса блестит.

Смотрю на юность тоже снисходительно,
Без чёрной зависти, с отеческим теплом.
Она спешит всегда, и это удивительно,
Горя порой неправедным огнём.

Так не жалейте, люди, ради Бога,
Моих слегка замедленных шагов.
Я прожил долго, жить ещё немного,
Избавит смерть от бренности оков.

Не всем дано стареть, и это правда,
И в этом тоже мудрости печать,
Что старость - это избранным награда,
Старея - жить, не значит умирать...

Не ангел с вестью, не пророк с глаголом,
Не свет во тьме, как свет обыкновенный.
От Бога сшедший от Его престола
Дух Утешитель тихий, сокровенный,

Как ветер над водою в день творенья.
Он есть не «что», Он это «Кто» - не сомневайтесь.
Дыханье Бога, Бога вдохновенье
Он всё во всём - лишь в этом утверждайтесь.

Он - Дух Святой, наполненный Любовью,
Исшёл от Бога ради нас людей
Чтоб нам, когда раздавлены судьбою,
Найти покой и мир душе своей.

И где Господь ходатайствует кровью,
Там Дух за нас безмолвной тишиной,
Глубинной радостью, ещё живой водою,
В любой пролом становится стеной.

Мир истины не знает и не ищет.
Не нужен Божий Дух, а нужен дух иной,
Который похотью греховной в уши свищет,
Вливая ложь или порок любой.

Без Духа Бога полон мир кошмаров,
Он слеп от сытости и глух от тишины.
И требует знамений, бурь, пожаров,
Не видит Бога в зеркале души.

А Божий Дух бывает в корке хлеба,
В молчаньи узника, что за Христа страдает.
Он в душах верой раскрывает Небо
И благодатью Бога наполняет.

Ты есть пока сосуд из глины бренной,
А Дух Святой - Он есть елей горящий.
И в Царствие дорогой неприметной
Осветится огнём тропой светящей.

Так снизойди, Дыхание Святое,
Не голубем парящим над главой,
А тихим пламенем, безмолвием Тобою,
Туда, где ум теряет свой покой,

Где сердце рвется пополам от боли,
Где был я мёртв уже так много лет.
Войди в темницу, там, где я в неволе,
Согрей Собой презренный мой скелет.

И сделай то, что Сын нам обещал:
Стань зрением слепым, ногами для хромых,
И языком для тех, кто жизнь молчал,
И Воскресением для нас, пока живых...

Песню на этот стих можно прослушать на "Поэмбуке"

Задумал человек тягаться с Богом,
В гордыне распаляя грудь и взор.
Считая сам себя венцом-итогом,
Вершиной, для которой мир - позор.

Он, обратив своё лицо к зениту прямо,
Сквозь громы, что венчали неба свод,
Воскликнул в Вечность, дерзко и упрямо:
«Я лучший скульптор и творец, ты слышишь, Бог?

Творю! Мои творенья не мечты,
А совершенство форм, ещё игра огня.
Взгляни на мрамор дивной красоты-
Чем Ты, в нём больше жизни для меня.

Мои мадонны затмевают солнце,
В моих титанах мускулы поют!
Смотри, как бронза плавится и льётся!
Моим твореньям люди славу воздают.

Передо мной склоняются века,
Меня встречают шелестом знамён.
Ты - лишь старик на троне свысока,
А я - творец и я в свой труд влюблён.

Хвалился и хвалиться не устану.
Шедевр сможешь изготовить так, как я?
Вложить в холодный камень сердца рану
И оживить статую формою литья?»

Смолк смертный. Ветер стих в сухой траве.
Мир замер, ощутив движенье Бога.
И не во тьме, не в буре, не в огне,
Дыханьем нежным ветра у порога.

Разверзлось небо, словно лёгкий свиток,
И Голос был, живительный кристалл:
«Твой пыл Мне мил, и труд твой мне прибыток.
Я сотворца в тебе давно признал.

Ты прав: резец послушен и остёр,
И под рукой рождается шедевр твой.
Но чтобы нам продолжить разговор,
Исполнив просьбу, труд покажешь свой.

Твори, ваятель! Я не против. Даже
Благословлю твой дерзновенный дар.
Но выбор материала - твой, не Мой же.
Используй свой цветок и свой нектар.

Не тронь Мой мрамор, спящий под горою,
Мою же глину с пальцев отряхни.
Ту бронзу, что смешал Я с синевою,
Не крась, не жги, а Мне сейчас верни.

Всё, что вокруг: вода, огонь и камень-
Дыхание Моё, Мой Дух в тебе и страсть.
Ищи свой собственный, зачем тебе Мой пламень?
Твори, творец, не дай венцу пропасть.

Пока в руке твоей Мой мел и тени,
Ты лишь гончар, что взял горшечный круг.
А ты сумей из собственных поленьев
Воздвигнуть плоть, тогда посмотрим, друг».

Умолк Господь. И человек стоял,
Зажав в горсти нехитрый инструмент.
Он воровал? Он материал украл?
Вопрос-ответ - есть прояснения момент.

Обшарил он карманы, память, душу -
Своё искать, что было до начал…
Но лишь песок, который прямо в лужу,
Сквозь пальцы тонкой струйкой вытекал.

Без Божьей глины - нет его творенья,
Без Божьей мысли - пуст его резец.
В миг рухнуло слепое самомненье
Перед Творцом всех мраморных сердец.

Мгновенно понял: он не автор, только форма,
Что Гончаром задумана давно,
И хвастовство его - беспомощная норма
Того, что Богом нам с рождения дано.

С тех пор он тих, смиренно среди пыли,
Рисует лики, помня немоту
Того момента, где себя лепили,
Глаза имея, в общем, слепоту.

Где материал одно: душой смирённой,
Лишь покаянье, принятое в дар…
И, скульптор, в этой глине обновлённой,
Впервые в жизни Истину сваял...

Песню на этот стих можно прослушать на "Поэмбуке"

Скользит рассвет по рельсам бесконечным,
Как наша жизнь, как тени в серебре.
Находится в неведеньи беспечном,
Летит вперёд, не думая о сне.

Мы смотрим в окна: судьбы там мелькают,
Дома, леса, овраги и кресты.
Под стук колёс мгновенно пролетают,
Являя нам законы простоты.

«Вперёд», - поёт пространство под вагоном,
Слагая гул в космический мотив.
Что наша жизнь? Лишь искра в беге сонном,
Билет без даты, взятый в коллектив,

Таких же путников, как я, смотрящих в дали,
Где рельсы сходятся уже в одну черту.
Мы точку отправленья прозевали,
Когда искали личную мечту.

Движенье - суть; оно неотвратимо,
Как смена фаз, как мимика лица.
Мелькнёт за стёклами родимая долина,
Чтоб мне пропасть у самого крыльца.

И мы спешим, наш путь, увы, не вечен
Воспоминаний опыт, сложенный в плацкарт,
Бессмертием никто не обеспечен,
И каждый сам себе создал стандарт.

Семисекундный полустанок где-то,
Где выйдешь покурить на зябкий свет,
Там смерть твоя с лицом иного века
Тебе кивнёт, идя с тобою в след.

Но машинист даёт гудок печальный,
И снова стук колес разрежет плоть.
Где ты останешься и в тесноте зеркальной
С тоскою думать, как себя бороть.

А поезд мчит, и утренние краски
Ложатся в поле, словно Божий дар.
И жизнь есть не финал какой-то сказки,
А бесконечный для души пожар

Мгновений, лиц, речей лишённых смысла,
Каких-то слов, которых не постичь.
Рассвет скользит по рельсам, словно числам,
Стирая напрочь гниль и нашу дичь.

Но есть покой в безудержной погоне
За горизонтом, спящим впереди.
Мы все равны в летящем эшелоне,
У нас одна судьба на всех в одной груди.

И катится состав неумолимый,
Вбирая души в яростный поток.
И каждый путник, Небом чуть хранимый,
Глядит, как тает утренний дымок.

Скользит рассвет по бесконечным рельсам,
Как наша жизнь - всё дальше, без преград…
И вечен путь, дарованный нам свыше,
Где мы - есть свет, летящий наугад...

Песню на этот стих можно прослушать на "Поэмбуке"

В семейных ссорах можно услыхать:
Ты не мужик, ты даже гвоздь не вбил
На дом, его уют и на меня насрать
И есть ещё одно: меня ты не любил.

Гвоздя не вбил, не починил розетку,
Ремонты в доме делаю сама,
Шпаклюю стены, словно малолетка,
Твоя работа в доме не видна.

Мужскую покажи свою работу?
Хочу найти её, что сделал, где она?
Я штукатур, маляр, ты эту всю заботу
Свалил с себя спокойно на меня.

Со мной ты лишь попутчик в жизни,
Сама таскаю доски, словно вол,
Кладу я ламинат, грунтую стены.
Твоя работа - пыльный ореол

Какой-то вечной, непролазной лени.
Ты не мужик! И мне так стыдно, жуть,
Рыдать ты должен, вставши на колени
Бери своё «прости» и в светлый путь.

Я не мужик? Тогда ответь мне, кто же
Тебя укрыл от прошлых ураганов?
Кто в жены взял тебя тогда и всё же
Не побоялся ни молвы, ни сердца шрамов?

Я не мужик? А кто, скажи, тогда
С тобою от заката до рассвета?
Кто ночь не спит, когда придёт беда,
Тебя прикроет, если ты раздета?

«Другие до меня - вот были мужики!»
Ты брось, я знаю цену тем геройствам.
Их страсть как снег, что тает у реки
И сила блеф, а верность лишь притворство.

Они гвоздями сыпали, звеня,
Но где они, когда тариф оплачен?
Я взял тебя, с ошибками, с нуля,
С историей, где был не я назначен.

Я не мужик, что вырастил детей,
Не требуя ни крови, ни награды?
Для них я «папа» жизнью всей своей,
И это только часть одна от правды.

Ты мне кричишь про чёртовый ремонт…
Не плотник я, не слесарь не кручу болтами.
Но мой ремонт - он в душах, там, где фронт
Проходит трещинами часто между нами.

Я зашивал дыру в твоей судьбе,
Когда она сквозила вся ветрами.
Я не мужик? Я просто шёл к тебе
Не с шпателем, а с целыми мирами.

И если важен для тебя карниз,
Чем сердце, что стучало в унисоне,
То вот он я, психоз и твой каприз,
Бери, пили - я весь как на ладони.

Мужик твой «настоящий» - это тот,
Кто гвоздь забьёт, но свалит, хлопнув дверью.
А я, пусть «не мужик», но каждый год
Тебя любил. Люблю. И делал, что умею...

Песню на этот стих можно прослушать на "Поэмбуке"

Спросил я парня: «В Бога веришь?»
Он мне в ответ: «Не верю в бога, нет».
А я ему: «Ты правильно всё делаешь.
Тебе не нужен чей-то бог и чей-то свет.

Забудь совсем, не верь в чужого бога,
Чье имя не внушает Божий страх,
Чей лик в соборе виден всем с порога,
Застывший в храмах или на крестах.

Но Бог не тот, кто в песне и в кадиле,
Не тот, кто втиснут был в чужой устав,
А личный Бог, с которым в этом мире
Ты встретишься, не верить перестав.

Не в келье, в церкви, даже не в соборе,
Не в книге пыльной и не на бегу,
А в час, когда и в радости, и в горе
В себе ты скажешь: «С Богом всё смогу».

В рассвете дня или в молчаньи ночи,
В пути безлюдном, иль на дне потерь,
Подняв глаза, увидишь Бога очи,
Когда Ему раскроешь сердца дверь.

Ты встретишь Бога, но не как идею,
Не как преданье и не как закон,
А как живого, тот, что стал роднее,
Чем мама с папой или детский сон.

В тот миг всё рухнет - все твои заборы,
Твой ум, цитаты, мысли, гордый путь.
Ты в Нём увидишь вечности просторы,
Познаешь Бога, видя сердцем суть.

И станет Бог воистину твоим,
Его дыханье станет вдруг тобой,
Наполнит всё присутствием Своим
И личной радостью, и вечною судьбой.

И эта встреча есть твоё рожденье
Не в тело смерти, только в жизнь навек.
И ты поймёшь, что никакое тленье
Не властно больше над тобою, человек.

Вот так, без чуда, дыма и без грома,
Без «ты обязан» и без «не греши»,
На улице увидишь возле дома
Господь живой, отрада для души.

И с той поры, не видя берегов,
Ты понесёшь в себе сиянье это -
Не плен греха не тлен его оков,
Благую весть из Нового Завета...

Решила с мужем секс разнообразить я,
Для ролевой игры надеть нарядик самый смелый.
Надела форму школьную, что стала мне мала,
Колготы, банты, красный галстук и передник белый.

Вот ключ замок открыл, зашёл муж в зал,
Увидев в форме, на мгновение застыл, потом сказал:
- Мне утром нужно рано встать, отчёты срочно переделать.
Иду я ужинать и спать, а ты... иди уроки делать…

А я опешила, стою как манекен:
Старалась, в ожидании минуты сладкой…
А он пошёл на кухню сразу в плен
Котлете сдался, сволочь без оглядки.

Внутри вулкан обиды закипел,
Колготки съехали, и бант упал на плечи.
«Уроки? - думаю. - Я стала не у дел?
Ты, гад, ещё запомнишь этот вечер!»

А он, допивши молока стакан,
Попёрся в спальню тихо, словно кошка,
И пробубнил в компьютер, выключив экран:
- Отчёты завтра, я посплю немножко…

Сорвала фартук я, поправила чулок,
Ручей любви остался без воды,
Достала свой девичий дневничок
И в спальню вплыла с видом «жди беды».

Сижу в ногах, листая формуляр:
- У нас сегодня, сударь, педсовет внезапный.
Пункт первый - нежностей закончился пожар,
Пункт два - супружеский контакт почти невнятный.

Пункт три - попытка спать, когда жена готова,
Карается лишением подушки или пледа.
Ответьте, что вам снится, Казанова,
Меня ты променял на корку хлеба?

Проснулся муж, раскрыв свои глаза:
- Ты кто? Куда девалась школьница-кокетка?
- Та школьница ушла к себе в слезах,
Ты мне ответь, понравилась котлетка?

И тут он сел. Зевнул. И вдруг заржал:
- Прости, сто раз я был кретин неправый!
Я двойку сам себе влеплю в журнал,
Смени свой гнев на вечер для забавы.

- Ну нет, - шепчу, - отчёт превыше ласк…
- Хрен на него! - сграбастал муж в охапку.
Сказал, устроим настоящий мастер-класс,
Забудем на ночь офисную папку.

И закружилась эта игровая роль,
Потом смеялись так, что разбудили кошку.
Отчёт был сдан, исчезла в сердце боль,
Обиды лёд растаял понемножку.

Теперь, когда рутина жизни - кандалы,
Я молча вешаю на стул передник белый.
Муж отменяет все дела свои
И шепчет нежно: - Марш учить разделы!

Чего-то ждём всю жизнь сплошное ожиданье.
С утра считаем: скоро ли закат?
«И день пройдёт конец его дыханья
Запишем снова в черновик цитат.

Мы ожидаем пятницу, как чуда,
За ней и день субботней тишины.
И календарь, как скомканная груда,
Листается до будущей весны.

В нём есть и отпуско'в страницы,
Туда, где солнце лечит от тоски.
Но в отпуске бывает что не спится:
Мы ждём, опять рабочие деньки.

Привычных будней... Снова, снова, снова
Бежим по кругу, загоняя плоть и дух.
И вертится шарманка бестолково:
«Вся жизнь на завтра, не сейчас не в слух,

Нас скоро мир из этой жизни спишет,
Когда на пенсию уйдём от суеты...»
И станет становиться, тише, тише!
Тот быстрый стук в мятущейся груди?

Постой. Вдохни. Ведь ты не опоздаешь.
Не жди приход тех самых лучших дней,
Остановив мелодию которую играешь
Глухого пса, что воет вместе с ней

Она гремит, фальшивя ритмом рваным,
Ведёт со сцены в яму, в никуда.
Мы все - актёры в балагане странном,
Где ожиданье жизни - главная беда.

Сойди с кругов, сойди на полустанке,
Где поезд «Завтра» не ревёт гудком.
Сегодня жить, сейчас, а не в осатке,
Чтоб день не сдуло жизни сквозняком...

Есть нечто между небом и землёй,
Престол сознанья, чувств, воображенья.
Душа - не ветер, но живой струёй
Стремится влиться в океан спасенья.

Она умеет мыслить и страдать,
И выбирать меж сумраком и светом,
И даже в зеркале способна узнавать
Себя в другом. Ещё в дыханье этом,

Что в ноздри человека вдул Творец,
И стал он в тот же миг душой живою.
Она - цветок, что к солнцу наконец
Сама стремится, но придавлена травою.

Душа страдает там, где дух и плоть
Сражаются при солнце и свечах.
Её с Небес приветствует Господь,
Его есть образ в мысленных очах.

Не дух ещё, но не земная персть,
Душа - завет меж небом и землёю.
Она во тьму несёт благую весть,
Горя пред Богом чистою свечою.

Она - скрижаль, где писано судьбой,
Где буквы слёз смываются росою.
В ней свет и тьма сливаются порой
В один узор, что мы зовём мечтою.

В плену у плоти помнит горний свет,
Томится, бьётся, словно птица в сети.
В ней времени вообще как будто нет,
И грех любой находится в запрете.

Душа есть мост над бездной бытия,
Где каждый шаг - то подвиг, то паденье.
Она смиренно стерпит муки жития,
Чтоб не принять урочное забвенье.

Христос сошёл до глубины души,
До ада, до последнего предела,
Чтоб вывести из смертоносной лжи
Её с собой, чтоб Небом овладела.

Любите душу, но не как кумир,
А как возможность жизнью жить духовной.
Ей назначенье - вечный Божий мир,
А не томленье похоти греховной.

Она хранит в себе святую честь,
Склоняясь пред небесной красотою.
В ней слышен Божий зов, святая весть,
И Божий свет струится чистою рекою.

Я Бога не менял на алкоголя бочку
Не на вино. На рюмочку. В рассрочку
Оформил душу дьяволу свою,
Которую по смерти предъявлю.
Пустой сосуд моей души приют.
В котором даже бесы не поют.
Им скучно здесь. Тут даже ада нет.
И я опять встречаю свой рассвет.
И день сурка что день за днём опять
А мне лишь нужно честно прошептать:
«Господь, я благодать сменял на муки.
Верни мне боль, ещё надежды звуки.
Верни мне жажду по Тебе, взамен
Всей этой рвоты, этих тухлых вен».
Но нет. Молчу. Страдаю в уголке.
И ангел мой, оставшись вдалеке,
Листает книгу что из дел моих.
И на последней очень жирный штрих:
«Он оправданье находил и снова пил
И пил и благодать на выпивку сменил.
Пока сознание своё не поменяешь,
Ты труп уже. Ты тело разлагаешь.
Господь прости, я слов не нахожу,
Я даже встать с дивана не спешу,
Но Ты же видишь, я же не остыл,
Я где-то там, где руки опустил,
Под оправданьем старым и тупым,
Ещё живой пока. Ещё Тобой храним.
Зачем хранил? Чего меня беречь?
Но Ты хранил. Душой я видел течь,
Где тонкий ручеёк под слоем льда,
Который мне твердит: не навсегда
Ты здесь. И грязь устал вбирать.
Но благодать не водка. Благодать
Она как семя. Может долго спать
В земле сухой. Но если вдруг опять
Покается душа, восстановив завет,
Отринет тьму, избравши Божий Свет
В молитве скажет: Не ищу Тебя. Я сам
Хочу к Тебе. По выжженным лесам,
По пустоши, где я всё пропивал,
Хочу прийти. Я рюмку разбивал
В уме сто раз. Разбей её и в сердце.
Открой Господь мне небольшую дверцу
Не в вечность, нет, пока я не готов,
А просто в трезвость. В тишину без слов.
В такое утро, где не надо пить,
Где можно просто быть. И просто жить.
Тянусь душою к призрачным мечтам,
Шепчу себе: "Я всё Господь отдам.
Сменяю свой позор, на благодать,
Всё, что пытался раньше разменять
На рюмку водки, - но душа жива
Лежит на дне меня погребена,
И Бог услышал голос под землёй:
Я вторил с ним: Господь. Я Твой. Я Твой».
И в тишине, где даже кот молчал,
И даже холодильник не урчал,
Где даже снег за окнами затих,
Я встал на ноги будто бы без них
Без оправданий, без пустых речей,
Без философий, скинутых с плечей.
Я встал и вышел. Не за водкой. Нет.
Я вышел просто. В этот мутный свет.
Навстречу солнцу трезвому лучу.
Где рот шептал: «Господь ещё хочу
Не пить, а быть. Не падать, а стоять».
И лишь теперь я начинаю сознавать,
Что благодать не в рюмке. Прямо тут.
Внутри, где сердце жжёт и слёзы жгут.
Где Ты есть Слово, не пустой рассказ,
А Свет с Небес. И шанс. Для нас. Для нас...

Родился в этот мир однажды,
Один лишь раз придётся умереть.
Запомни: суета и мир не властны
С собою что-то дать и там иметь.

Не обольщайся почестями мира,
Они - как дым, развеет их гроза.
Когда душа предстанет без мундира,
Что скажешь Богу ты? Опустишь ли глаза?

Чем меньше в жизни воздавал любви,
Тем будет круче склеп и слёзы в нём.
Не деньги, не чины, а лишь любовь
Из гроба в вечность мы с собой возьмём.

Пока ты жил, взывал к тебе Господь:
«Не нужен склеп тебе, ни злато, ни слова».
Червям на корм уходит наша плоть,
Ну, а душа уходит к Богу… и жива!

Прими сейчас что жизнь дана как милость,
Не для того, чтоб власть и эго чтить.
Лишь та душа пред Богом не стыдилась,
Что научилась ближнего любить.

Пока живой, пока в груди звучало,
Спеши любовь и свет другим дарить
Смерть это не конец, а только лишь начало,
Она есть дверь где вечно будешь жить.

Земные званья станут горсткой пыли,
Могильный мрамор треснет и умрёт.
Но та любовь, что мы другим дарили,
В руках Господних огоньком живёт.

Когда жалеть себя ты перестанешь
И осознаешь смерть как переход.
В момент тогда, когда пред ней предстанешь
Любовь спасёт тебя и к Богу вознесёт...